София

Небольшое кафе «Орион» расположилось на окраине неблагополучного района и оказалось соответствующим местом. Засаленные окна, покосившаяся вывеска в стиле девяностых, типы бандитской наружности, косящиеся в твою сторону — идеальный выбор для заключения грязных сделок.

Или запугивания.

А то, что Антон будет заниматься именно этим — очевидно.

Он сидит за самым дальним столиком в углу. Обрюзгший жирный боров в мятом клетчатом пиджаке цвета детской неожиданности. Нетерпеливо барабанит пальцами по лакированной поверхности стола, затёртого до царапин. Вычурные запонки с золотым напылением тускло поблёскивают в свете ламп, вызывая у меня приступ дурноты.

Я невольно застываю между столиками. Реальный мир плывёт, а перед глазами тут же мелькает сцена-воспоминание.

Жирная рука пытается залезть мне в штаны. Я реагирую моментально — залепляю Антону пощёчину. В бешенстве он хватает меня за горло и впечатывает в стену. Орёт. Острый край запонки, сделанной на заказ, больно впивается в кожу над ключицей. Я резко дёргаюсь, пытаясь высвободиться. Выплёвываю что-то едкое, злое, но из горла вырывается лишь хриплое сипение.

Антон давит сильнее, и я уже не могу сделать вдох. Инстинкт самосохранения берёт верх. Вцепившись в его запястье, неистово брыкаюсь. Адреналин захлёстывает, кипя в венах. Я пытаюсь освободиться, уже не думая о собственном благополучии. Нет ни боли, ни страха, нет ничего, кроме желания вдохнуть хотя бы каплю кислорода…

Осознав, что не дышу, заставляю себя втянуть воздух в лёгкие.

Это был первый раз, когда Антон домогался меня. Шрам над ключицей стал вечным свидетелем той отвратительной сцены.

Вечным напоминанием.

Почти полгода мне удавалось избегать его внимания. Казалось, будто он и вовсе забыл о моём существовании. Что радовало больше всего.

Так я считала.

Наивная дура.

Но на самом деле он притаился, как паук в центре паутины, и ждал, когда мне стукнет восемнадцать…

Заметив меня, стоящую посреди забегаловки (назвать это место «кафе», даже в мыслях не получается), Антон расплывается в мерзкой приторной ухмылке. Перестав барабанить пальцами по столу, он откидывается на стуле. Берёт чашку кофе и медленно, глядя мне в глаза поверх неё, делает глоток.

Стоит ли гадать о причинах моей ненависти к кофе?

А ведь Егору почти удалось изменить моё отношение к данному напитку…

Антон, строя из себя благодушие, приглашающим жестом кивает на свободный стул. Понимая, что сама на это подписалась и что дороги назад уже нет, на деревянных ногах подхожу к столику и сажусь напротив.

Нервный мандраж прошибает тело. Руки начинают мелко подрагивать, и я сжимаю их под столом в кулаки. Смотрю на жирного борова исподлобья, мечтая, чтобы всё закончилось, как можно быстрее.

— Вы только поглядите! — Разводит руками, изображая радость от встречи. — Зайка прискакала. И даже вовремя, — косится на часы на запястье, сделанные под оригинал. — Так испугалась за своего благоверного? Или лучше сказать богатоневерного? — Хрюкает над своей плоской шуткой.

От Антона разит кислым запахом одеколона и дешёвым кремом после бритья. Я сглатываю вязкую слюну, пытаясь избавиться от тошнотворного кома в горле. Но бесполезно. Пока я здесь, тошнота ни на секунду не ослабит свою хватку.

— Как он кстати? Уже может самостоятельно подтираться?

Я неосознанно сжимаю челюсть, опасаясь выпалить что-нибудь ядовитое в ответ.

Каждый сальный взгляд этого борова, каждое его мерзкое слово, каждая насмешка — плевок в ту хрупкую близость, что зародилась между мной и Егором.

Предательница, — голос в моей голове полон презрительной иронии. — Как ты могла так поступить? Как ты могла предать его доверие? Надо было рассказать всё Егору. Надо было остаться с ним. Он бы придумал, как прижать Антона.

А если бы он продолжил геройствовать? Натянул бы свою привычную маску, выдал речь, полную бравады и…

Он бы справился с этим ублюдком.

Он ранен! Антон ранил его!

У Егора есть деньги и связи. В отличие от тебя. Он бы заставил вонючего борова жрать землю. Если не похуже. Он — Аид, забыла?

Но…

Разговор с самой собой попахивает дуркой.

Оборвав бесполезный внутренний диалог (или всё же монолог?), заставляю себя сосредоточиться на жирдяе, сидящем напротив.

— Ты получил свои деньги. Что тебе ещё от меня нужно? Больше? Назови сумму. — Нападаю, ведь лучшая защита — это нападение. Но мои слова звучат жалко. Испуганно. — Сколько стоит избавиться от тебя раз и навсегда?

— Что, сразу к делу? Даже не поболтаем, как старые знакомые? — Антон делает ещё один глоток кофе, причмокивая. — Давай не будем портить друг другу настроение на берегу. Я ведь скучал, Софочка. Особенно по твоему дерзкому взгляду, который так и кричит о ненависти ко мне. Нам столько всего нужно обсудить…

— Цена? — перебиваю его грубо. Эмоции захлестывают, и держать себя в руках становится труднее с каждой минутой.

Антон медленно ставит чашку на блюдце. Его пустые, рыбьи глаза сужаются. Смотрят с осуждением.

— Да что ты заладила? Цена, цена, — отмахивается от меня, будто от назойливой мухи. — Разве у свободы есть цена? Или у тебя теперь всё измеряется деньгами? — ухмыляется мерзко, с намёком. — Не всё в этом мире можно купить, зайка. Тебе ли не знать?

Он пробегает по моему телу липким сальным взглядом. Демонстративно облизывает жирные губы и складывает руки на огромном пузе, которое вот-вот оторвёт пуговицу на пиджаке.

— Я понимаю, к хорошему быстро привыкаешь. Но, моя дорогая Софочка, деньги — лишь инструмент для достижения цели. В твоём случае деньги были ошейником. Предлогом, гарантом, — активно жестикулирует руками, кривясь. — Называй, как хочешь. Но теперь ставки повысились, а игра стала интереснее.

Внезапное осознание бьёт безжалостно и со всего размаху.

А существовал ли родительский долг вообще?

Ужас от того, что я могла выплачивать придуманный долг, кроет так, что кружится голова, а в ушах начинает шуметь.

Антон заговорщически наклоняется через весь стол. Но, к счастью, пузо мешает ему приблизить свою жирную морду ко мне вплотную.

— Думаешь, я не знаю, кто он? Этот твой Егор Морозов. Мажорчик, которому папаша проплатил путёвку в жизнь. Думаешь, я не в курсе, чем он занимается втайне от отца?

Меня бросает в холодный пот.

Откуда?! Как он узнал, что Егор и Аид — одно лицо?

Одно дело думать, что Антон послал своих людей, чтобы вернуть меня «в стойло» или убить из принципа «так не доставайся же ты никому». А другое — понимать, что он сделал это, зная о двойной жизни Егора. Зная, где нас подкараулить…

А была ли я его целью на самом деле? Или он изначально всё спланировал? Ранение Егора, дальнейший шантаж?

Что если Антон сразу нацелился на «рыбку» покрупнее, как только Егор выплатил ему весь мой долг?

— Его отец из-под земли тебя достанет, — шиплю я. — Тебе не сойдёт это с рук.

— Софочка, Софочка, — цокает с притворным сожалением и, выпрямившись, поправляет пиджак. — Сразу видно, что ты ещё ничего не знаешь об этой жизни. Молодая, зелёная. Учиться и учиться. Хочешь, я расскажу тебе, как всё будет? Александр Морозов слишком дорожит своей репутацией. А репутация — она как девственность. Один раз потерял и всё, — грязно оскаливается боров.

— Для Александра семья превыше всего, — не в силах скрыть неуверенность, выпаливаю я.

— Все бизнесмены одинаковы, зайка. Как только из каждого утюга начнут трубить, чем занимается твой муженёк, папаша первым отречётся от сына.

Видя, что я собираюсь возразить, Антон вскидывает ладони, поблёскивающие от пота, перед собой. Заверяет слишком понимающим тоном:

— Нет, конечно, сначала всё постараются замять. Но когда акции стремительно полетят вниз, родство уйдёт на последнее место в списке приоритетов Александра Морозова, — улыбается насмешливо. Словно уже победил. — А без его денег, без его защиты вы оба будете беспомощны, как младенцы. И тогда я точно доберусь уже не только до тебя, но и до твоего благоверного.

Откинувшись на спинку стула, Антон наслаждается произведённым эффектом. Упивается моей беспомощностью и шоком.

— А вот теперь, зайка, когда ты полностью осознаёшь всю дерьмовость ситуации, мы перейдём к делу.

В голове пустота. Звенящая и ужасающая.

Я опускаю взгляд, но не вижу ничего перед собой. Ничего, кроме беспросветной черноты. Она заползает в каждый уголок сознания. Нашёптывает, что всё неизбежно привело бы к этому. Что свобода для таких, как я, — иллюзия.

Где-то в глубине души я искренне верила, что навсегда избавилась от долгового рабства. От Антона. От ошейника, который он на меня нацепил.

Но на деле мне просто удлинили цепь, а я приняла это за свободу.

Антон не спешит продолжать, упиваясь каждой секундой моего унижения. И осознания, что его хватка на моей шее ослабла, но никуда не исчезала.

— Думала, я буду требовать от тебя денег? — Кивает себе под нос, издевательски кривя губы. — Хотя нет, погоди, ты думала, что я заставлю тебя трахаться со мной в обмен на молчание? — Он фыркает, и его живот трясётся от беззвучного смеха. — Как банально, Софочка. Я разочарован.

Покопавшись в кармане пиджака, Антон достаёт телефон. Сняв блокировку, поворачивает экраном ко мне.

— Это высшая лига, зайка. Поэтому и брать нужно выше.

У меня перехватывает дыхание.

На фото Егор. Но не тот, которого знают все.

Аид.

В потрёпанной кожаной куртке. На лице — маска. На заднем плане — вход в тот самый ангар. Он стоит, опёршись на своего обсидианового монстра на колёсах, и разговаривает с кем-то, кто остаётся в тени.

Сердце замирает на мгновение, но уже в следующую секунду срывается в бешеный галоп. Отдаётся оглушительным стуком в висках.

Как?

Откуда?

— Я… не понимаю, — выдавливаю из себя дрожащим голосом. — Кто это?

Всё самообладание уходит на то, чтобы вопрос звучал естественно.

— Вот только давай не будем играть в эти игры, — выдыхает с ядовитой иронией. — Ты прекрасно знаешь кто это. Каждую ночь спишь с ним в одной постели. Или хочешь сказать, не узнала муженька? — Потешается надо мной.

Положив телефон на стол, Антон принимается листать галерею. Неспешно. Чтобы я с лихвой ощутила безвыходность положения.

Аид за рулём своей машины на трассе.

Аид среди толпы фанаток.

И… мужчина, покидающий подземный трек через запасной ход, который я уже видела. Накинутый капюшон и темнота скрывают большую часть его лица, но этого недостаточно, чтобы не узнать в нём Егора Морозова.

— Молодой олигарх, наследник империи Морозовых… и уличный гонщик, — тянет с напускным сожалением. — Увлечение, мягко говоря, не соответствующее статусу. Особенно для того чья семья так трепетно относится к репутации.

Внутри всё сжимается в комок.

Если бы не я…

Если бы Егор не связался со мной…

Всего этого бы не было.

— Будет очень, очень плохо, если его грязная тайна всплывёт наружу, — почти нежно говорит Антон. — Согласна?

Я не могу шелохнуться. Не могу отвести взгляд от экрана. Ужас парализует до кончиков пальцев.

В руках Антона не просто тайна, а будущее Егора. Его свобода, карьера, личная жизнь, планы, отношения с отцом — всё, чем он живёт и дышит.

Всё, что делает его тем, кто он есть сейчас.

— Представь, что будет, если эти фотографии разлетятся по новостным каналам с кричащим заголовком: «Наследник империи Морозовых участвует в нелегальных гонках!». И ладно волна осуждения да полетевшие акции, хрен с ними. Но когда отцу Егора доложат об этой сенсации…

Покачав головой, Антон делает паузу, чтобы я сполна ощутила последствия этого сценария.

И только после продолжает:

— Александр Морозов человек старой закалки. Для него семья — это красивый фасад. Безупречный. Прочный. Незыблемый. А это, — тычет пальцем в экран, — это позор. Огромное пятно на семейной репутации, которое так просто не отмыть. Как, по-твоему, он поступит с сыном, который посмел опозорить свою громкую фамилию?

— В лучшем случае отправит заграницу, — срывается с губ тихим шёпотом.

— Именно! — Антон сияет так, словно я только что оформила ему золотую карту с пожизненным безлимитом. — Александр посадит сына на цепь, как и я тебя когда-то. Лишит доли в бизнесе, акций, наследства. И виновата в этом будешь только ты.

Язык немеет. Я молчу, не в силах произнести ни слова.

Даже возразить не могу, потому что Антон прав.

— Думаю, ты уже догадываешься, как можно предотвратить эту катастрофу.

Антон убирает телефон обратно в карман и складывает руки на столе перед собой в замок.

— Ты не сможешь ничего доказать, — вскидываю на него взгляд полный ненависти, которая кипит в груди обжигающей лавой.

— Возможно, — соглашается вдруг с лёгкостью. И тут же добавляет: — Но Александр точно узнает сына на фото. Этого мне будет достаточно. Вот только, — вскидывает вверх указательный палец, похожий на сардельку, — наши отношения тогда испортятся. А ты знаешь, каким я бываю, когда у меня плохое настроение. Кто-нибудь точно пострадает.

В тусклых серых глазах Антона сверкает злое ехидство.

— Кто-нибудь — это кто? — Срывается дерзкое, несмотря на то, что меня загнали в угол.

— Например, твоя подружка.

Горло перехватывает спазм, лишая возможности сделать полноценный вдох.

— Не впутывай её! — рычу отчаянно и подаюсь вперёд. Руки так и чешутся вцепиться ублюдку в глотку. — Не смей! Она тут не причём.

Гнев охватывает каждую клеточку, не оставляя ни капли пространства холодной рассудительности.

— Тише, Софочка, — выставляет ладони в обезоруживающем жесте. Непонимающе хмурится, разыгрывая спектакль одного актёра, а следом вскидывает брови в удивлении. — Погоди! Разве она тебе не сказала?

— Сказала что? — Цежу, теряя терпение. Нога под столом начинает трястись, подавляя едва сдерживаемую агрессию, бурлящую во всём теле.

— О том, что у неё больной ребятёнок, нуждающийся в лечении. О том, что её муж залез в долги, и она теперь крутится, как белка в колесе, пытаясь и лечение оплатить и долг мужа выплатить.

Леденящий ужас охватывает тело. Всю злость, как рукой снимает. Обессилев от шока, я откидываюсь назад и ошарашенно смотрю на борова. Ищу хотя бы малейший признак того, что он лжёт.

Но нет.

Я знаю Антона достаточно, чтобы понять, когда он врёт, когда говорит правду, а когда балансирует. И если до этого момента он лукавил, приукрашивал, гиперболизировал и целенаправленно стращал меня, то сейчас — нет.

Катя…

Моя бедная Катя…

— Вот вам и женская дружба!

Антон без стеснения ржёт над чужим горем, находя в нём плюсы лично для себя. Наживаясь на сложившейся ситуации.

И тут меня осеняет:

— Это ты одолжил деньги её мужу? — сиплю не своим голосом.

— Как же я мог отказать, зайка? Такая печальная ситуация, — цокает с притворным сожалением.

— Мерзкий…

Антон меняется в лице, резко вкидывая руку.

— Осторожнее со словами, Софочка. Я могу растерять всё своё благодушие.

Я с трудом заставляю себя проглотить слова. И, как это обычно бывает, вся злость начинает постепенно трансформироваться в душащие слёзы.

Но чёрта с два я пророню хоть слезинку перед этим ублюдком!

— Чего ты хочешь? — Сглатываю колючий ком в горле и изо всех сил игнорирую першение в носу.

Молчание затягивается. Антон наблюдает за мной, как кот за мышью, застрявшей между когтей.

— Ничего такого страшного, что ты там себе навоображала, — отвечает, наконец, и отмахивается от меня, как будто я могу сморозить глупость в любой момент. — Нужно всего лишь продолжать играть роль счастливой жены Егора Морозова.

Я непонимающе хмурюсь, запутавшись окончательно.

— Какая тебе от этого выгода?

Шестерёнки в голове отказываются вертеться. Всё, о чём я могу думать — как можно скорее позвонить Кате и предложить ей помощь.

Если я буду отдавать ей свою «зарплату жены», она быстро выплатит долг, сможет оплатить лечение ребёнка и…

Голос Антона безжалостно врывается в мои мысли, обрывая их на середине:

— Считай, что мне нравится быть кукловодом. Эдакий Карабас-Барабас, — хохочет, разбрызгивая слюну вокруг себя. — А что интересно кукловоду, Софочка? — Спрашивает он. И, не дожидаясь, отвечает за меня: — Конечно же, информация, с помощью которой можно дёргать за ниточки.

— Я ничего не знаю.

— Это пока. Тебе, по сути, даже ручки пачкать не придётся. Где-то подслушала, где-то подсмотрела, где-то сфографировала нужный документ и прислала мне, — произносит, как нечто само собой разумеющееся.

Меня всю трясёт. Я подрываюсь с места, упершись ладонями в стол.

— Я не стану шпионить для тебя!

Скольких же усилий мне стоит не броситься на него…

— Станешь. Как миленькая. Если хочешь и дальше получать деньги из воздуха и трахаться со своим мажорчиком, — припечатывает, скинув с себя маску доброжелателя. — И если хочешь, чтобы его папаша и все остальные и дальше оставались в блаженном неведении.

От нервного потрясения губы начинают трястись — слабость, которую я предпочитаю скрывать и которой стесняюсь до жути, ведь каждый видит, что я… боюсь.

— Если так подумать, то мы все в выигрыше. — Антон вскидывает косматые брови и округляет глаза, словно это я, а не он манипулирует чужими чувствами. — Вечно тебе всё не так!

Бесполезно…

Всё бесполезно.

Сжав ладони в кулаки и прикрыв глаза, я медленно оседаю обратно на стул.

— Ну, так что, зайка? — Протягивает потную ладонь через стол. — По рукам?