София

Я даже не шевелюсь, боясь спугнуть хрупкий момент откровения.

— Отец уехал в командировку, зная, что мама может не справиться. Что может… умереть в любой момент. — Егор делает паузу, глотая воздух. — Так и случилось. В тот день рядом с ней не оказалось никого, кроме меня.

От его рассказа тело пробивает озноб. Грудь сковывает тисками так сильно, что тяжело дышать.

Кажется, я догадываюсь, к чему он ведёт…

— Мама была творческим человеком. Посвящала всю себя семье и хобби. Музыка, рисование, рукоделие — ничего связанного с бизнесом и ведением дел. И, как ты понимаешь, она абсолютно не вписывалась в семью Морозовых, — горько ухмыляется Егор.

И пронзает на меня таким многозначительным взглядом, что сразу становится понятно, о чём он думает прямо сейчас.

— Родители отца не простили ему выбор жены. Так что в детстве дедушку с бабушкой я видел только на фотографиях, — хмыкает, и, постоянно морщась, осторожно усаживается в кровати, чтобы было удобнее вести диалог. — Когда я подрос, отец пробовал возить меня в гости. Думал, что они увидят внука и тут же растают, но чуда не случилось.

— Прости за вопрос, — опускаю глаза и принимаюсь теребить уголок одеяла. — Но если Александр знал, что его родители будут так категорично настроены, почему тогда он не выбрал кого-то вроде Елены?

— Любил, — голос Морозова полон ядовитого сарказма. — По крайней мере, он сам так утверждает.

Егор старательно избегает того, ради чего завёл весь этот разговор, но я его не тороплю. Понимаю, как тяжело даются темы, ранящие тебя до глубины души.

— В тот день, она словно заранее чувствовала, что умрёт.

Я поднимаю глаза. Прикусываю щёку изнутри, чтобы не заплакать. Парень выглядит так, будто по нему катком проехались: опущенные уголки губ, сжатая челюсть, взгляд в никуда, спина сгорблена. На меня он не смотрит, полностью провалившись в воспоминания.

— Сказала, что хочет дописать картину и настойчиво выпроваживала меня потусоваться с друзьями, чтобы я «не тух дома», — цитирует маму, и его губы посещает призрачная тень улыбки. — Но я никуда не пошёл.

— Она была больна? — не могу не спросить.

Кивок.

— Болезнь Шарко-Мари-Тута. Заболевание — не редкость, но ты вряд ли слышала о нём. Оно передаётся по наследству и проявляется мышечной слабостью, со временем прогрессируя до полного отсутствия движений в конечностях, — отвечает сухо, фактами. — Сначала болезнь затрагивает только ноги, но потом переходит и на руки.

В носу начинает першить, а на глаза набегают слёзы, когда до меня доходит весь ужас того, что происходило с матерью Егора. Она не просто была больна, нет. Она медленно угасала, теряя возможность заниматься тем, что любила. Чем жила.

Как раненая птица, которая больше никогда не сможет летать…

— Само заболевание не смертельно, но у мамы была редкая мутация, — продолжает он. — Осложнение, которое влияет не только на мышцы рук и ног, но и на диафрагму. И об этом, как и о самой болезни, мы узнали не сразу.

Плотные шторы, которые я забыла задёрнуть, пропускают дневной свет в комнату. Он падает на руки Егора, и я вдруг замечаю, как его пальцы мелко подрагивают. Заметив мой взгляд, Морозов мрачнеет и сжимает кулаки.

Вот только сделать это больной рукой у него не выходит.

Пытаясь стерпеть боль, последовавшую за этим движением, парень шипит. Матерится, проклиная всё на свете. Но в особенности достаётся тем, кто нас преследовал. От ругательств, которыми Егор кроет их, уши сворачиваются в трубочку.

Просто сидеть и смотреть на мучения Морозова невыносимо. И, судорожно перебирая в голове варианты того, чем же я могу ему помочь прямо сейчас, вдруг вспоминаю:

Лекарства! Я совсем забыла про лекарства!

Прав Егор, хреновая из меня медсестра…

Вскочив с кровати, бросаюсь к аптечке.

Врач сказал, что Морозову нужно принимать антибиотики, обезболивающее и жаропонижающее. А я даже не знаю сколько времени прошлого с того момента, как я заснула в последний раз.

Подняв голову, смотрю на часы.

Без двадцати три.

По ощущениям я поспала всего ничего, а на деле почти полноценный восьмичасовой сон выходит.

Продолжив рыться в аптечке, нахожу нужные лекарства. Сразу вынимаю таблетки из блистера и несу Егору.

— Что это? — косится на меня подозрительно.

От резкого прилива злости аж в жар бросает.

— Травануть тебя решила, чтобы не мучился!

Что за внезапная подозрительность?!

— Язвить не обязательно, — морщится.

— Вопросы глупые не задавай и надобность в язвительности отпадёт сама собой, — поджимаю губы, протягивая таблетки на ладони. — Пей!

Егор неохотно берёт лекарства здоровой рукой. По его лицу видно, как сильно он мне «доверяет» не только в этом вопросе, но и в принципе.

Я упрямо скрещиваю руки на груди.

— Пей, говорю!

Вот же вредный мужик!

Налив воды в стакан, жду, пока Морозов положит таблетки в рот, и только потом даю запить.

— Ты всегда такой?

— Какой? — безрадостно уточняет он, явно жалея, что вообще попросил меня остаться.

— Вредный, как женщина с плохим характером.

— Я не вредный, а практичный.

— Ну-ну, утешай себя.

— Мало ли что ты могла мне подсунуть.

— Да не собираюсь я тебя травить, угомонись! — не выдерживаю, повышая голос.

— Намеренно — нет, а вот перепутать лекарства — вполне себе, — делает морду кирпичом. — Врач оставил назначения?

Грудь топит негодование такой силы, что глаз начинает дёргаться.

— Вот какого ты обо мне мнения, да?

Егор снова морщится и вздыхает, словно шаолиньский монах — чисто мужской жест, когда женщина якобы начинает «долбить мозги».

— Дело не в твоих умственных способностях, София, — неожиданно переходит на официальный тон. — Я предпочитаю по возможности контролировать всё, что могу. Доверяй, но проверяй, понимаешь?

Ещё и по имени назвал.

— Нет. Не понимаю. Неужели нельзя хоть немного расслабиться и довериться тому, кто искренне пытается тебе помочь?

На какое-то время воцаряется тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым дыханием.

— Прости, — в конце концов, устало выдыхает Егор. И, прикрыв глаза, трёт веки большим и указательным пальцами. — Я… не привык к чужому альтруизму.

— У тебя разве никогда не было друзей? — удивлённо вскидываю брови.

— У меня есть друзья. Но я не хочу и не буду втягивать их в своё личное дерьмо, — категорично заявляет этот упрямый осёл. — У Ника своих проблем с родителями дохрена и больше, а Олег сейчас вообще на другом конце страны.

Ну, хоть это радует. Я думала, у Егора вообще нет друзей. Близких. С его-то характером — даже не удивилась бы. А знакомые есть у всех. Такие «друзья» не в счёт.

Вскинув брови, осуждающе качаю головой и сажусь обратно на кровать. За всеми перепалками наш разговор о смерти матери Егора и причине появления шрамов на рёбрах как-то сам собой сошёл на «нет». Момент упущен.

А поднимать тему самой…

Нет. Насильно лезть в душу я не стану.

— Я тогда пойду, — выходит слишком неловко, и я чувствую, как щёки становятся пунцовыми.

Егор принял лекарства и, наверняка, продолжит спать. Оставаться в его комнате и дальше не имеет смысла. Я лучше буду периодически заглядывать, и проверять, как он.

— Куда? — протестует неожиданно. — Ирина, конечно, следит за особняком в моё отсутствие, но она здесь не каждый день. Да и в экстренных случаях охрана никого не пускает в дом. Приготовить тебе гостевую спальню прямо сейчас некому.

— Найду, где прилечь. Тоже мне, нашел, о чём беспокоиться, — фыркаю. — Я умудрялась заснуть в таких условиях, что тебе и не снились, — вырывается против воли.

Морозов тут же мрачнеет. На его лице появляется выражение, не поддающееся описанию. Это и злость, и сожаление, и вина, и досада.

И… стыд?

— Именно поэтому ты будешь спать здесь. Рядом со мной, — отрезает он, кивая на постель.

Рядом с ним?

Мозг услужливо подкидывает воспоминания о том, что было между нами на треке, и огромная кровать вдруг начинает казаться слишком узкой для нас двоих.

Ну уж нет!

Даже несмотря на то, что Морозов ранен, он всё равно источает опасность. Инстинкт самосохранения, женская интуиция — называйте, как хотите. Но внутри всё содрогается и трепещет одновременно, стоит просто представить, что мы лежим в одной постели.

Попавший в капкан хищник лишается возможности передвижения, но не зубов. Ослабишь бдительность, и он цапнет тебя в любой момент.

Чтобы скрыть смущение, бурчу первое, что приходит в голову:

— Я тебе не Кербер.

— Это точно. С ним намного проще договориться, — хмыкает Егор.

Я собираюсь ответить что-то вроде:

«Вот с ним бы тогда и подписывал договор».

Но силы вдруг разом покидают меня. И даже простые перепалки кажутся непосильным грузом.

А ведь Егору ещё хуже…

Как он до сих пор держится?

Я хмуро изучаю парня. Но вопреки словам и натянутой ухмылке в необъятной синеве его глаз нет привычного вызова или насмешки. Там лишь бесконечная усталость и боль.

Оставить Егора в таком состоянии одного будет слишком жестоко.

Особенно после того, как он заслонил меня собой…

— Чёрт с тобой, ладно! — набрав полную грудь воздуха, выпаливаю я. А новая, незнакомая мне София ликует где-то глубоко внутри.

Похоже, раздвоение личности заразно.

Ну, а чего ты хотела? С кем поведёшься…

— Я останусь, но только чтобы подать воды, если что, — добавляю поспешно.

Он лукаво щурится и понятливо кивает:

— Безусловно, — в уголках его губ, наконец, появляется что-то, отдалённо напоминающее улыбку.

Настоящую.

Не язвительную, не холодную, не циничную. Благодарную.

Подойдя к окну, задёргиваю плотные шторы «блэкаут» и комната погружается в полумрак. Иду к противоположной стороне кровати, чувствуя, как сердце пытается выпрыгнуть из груди.

Почему такой простой жест — лечь рядом — кажется куда более интимным, чем то, чем мы занимались в небольшой комнатушке Аида?

Чёрт возьми, София, это глупо и нелепо!

Ведёшь себя, как кисейная барышня из любовных романов!

Обойдя кровать, устраиваюсь на самом краю, стараясь занять как можно меньше места. Поворачиваюсь к Егору спиной и каждый, даже едва слышный, звук в комнате становится оглушительным. Позвоночник зудит от ощущения чужого присутствия. Дыхание парня неровное и тяжёлое.

Он не спит.

И буквально через секунду, словно в подтверждение моим мыслям, Егор начинает ёрзать.

Органы скручиваются в узел. Я резко зажмуриваю глаза. Превращаюсь в натянутую струну. В оголённый нерв. Замираю, чего-то ожидая.

Егор осторожно, будто боясь спугнуть, протягивает руку. Но его пальцы так не касаются меня. Они останавливаются в сантиметре от моей спины. Я чувствую исходящее от них тепло, внутренне сжимаясь. Испытывая трепет, похожий на тех самых бабочек, о которых пишут в любовных романах.

— Сонь, — моё имя срывается с его губ хриплым интимным шёпотом. — Спасибо, что осталась.

И вроде бы такие простые слова, но благодарность далась Егору непросто. Он буквально выдавил её из себя, содрав с души очередной слой брони.

Я не поворачиваюсь. Не могу пересилить себя. Боюсь увидеть его лицо и…

Что «и»? Чего я так боюсь?

Неужели я..?

Кивок выходит резким. Шумно сглотнув, зачем-то перевожу тему:

— Ты так и не рассказал… про шрамы, — тихо произношу я, разглядывая узоры декоративной штукатурки на стене.

И всё же прав был Егор, любопытство — моя слабость.

Когда-нибудь оно точно меня погубит.

За спиной слышится вздох. Близость чужого тепла исчезает. По обнажённым участкам кожи проносится холодок.

Он же появляется и в голосе Егора:

— В тот день мама рисовала. Пыталась. А потом у неё случился приступ. Она не смогла сделать вдох. — Говорит так, словно рубит топором. — Я звонил всем подряд: в скорую, отцу, бабке с дедом. Но отец был в командировке и не отвечал, о родителях отца и говорить не стоит, а скорая… скорая застряла в пробке. Диспетчер сказал, что ожидание может занять больше часа.

Он ненадолго замолкает и в образовавшейся тишине я почти слышу отчаянный стук сердца того шестнадцатилетнего мальчика.

Не выдержав, оборачиваюсь, испытывая болезненную потребность видеть Егора.

Тени окутали его. Поглотили, сделав похожим на мрачную статую.

— Она умирала на моих руках, — его голос становится глухим и сдавленным. — Но я… не смог. Не смог просто смотреть. Выбежал на улицу. Оттуда — в гараж. Сел на этот чёртов «Харлей». Отец всегда оставлял ключ в замке зажигания, и это чуть не стало его роковой ошибкой. Очередной.

Правая рука Егора непроизвольно сжимается в кулак. Он стискивает челюсть с такой силой, что каждая чёрточка его лица неестественно заостряется.

— Я думал, что если объеду пробку по встречке, то успею добраться до скорой. Успею привезти врача…

Его речь обрывается.

Я до крови закусываю щёку изнутри. Во рту разливается металлический привкус железа. Слёзы душат меня. Одна из них одиноко скатывается по щеке, оставляя влажную дорожку.

Это настолько горько, что я не могу подобрать ни слова. Всё кажется неуместным лицемерием.

— Я не справился с управлением и на первом же повороте въехал в чью-то тачку. Эти шрамы… как вечное напоминание, что я подвёл её. Я должен был остаться, быть с ней рядом в последние минуты. Должен был…

Голос Егора срывается, и я впервые вижу этого холодного, сильного мужчину таким убитым и раздавленным. По его лицу проходит судорога. Грудная клетка ходит ходуном. Он задыхается, пытаясь подавить боль, рвущуюся наружу. Пытаясь взять себя в руки.

Я не раздумываю ни секунды. Сажусь на кровати и максимально осторожно притягиваю Егора к себе в объятия. Обнимаю так, чтобы спрятать от всего того, что разрывает его изнутри в клочья.

Он вздрагивает от неожиданности, но не отстраняется. Наоборот, хватается за меня здоровой рукой крепко-крепко, будто мои объятия — единственное, что удерживает его от падения в пропасть. Вжимается лбом в моё плечо так отчаянно, словно тот трагический день не отпускал его ни на минуту.

Словно он до сих пор горит в этом аду.

— Это не твоя вина, слышишь? — шепчу я. Слёзы градом катятся по моим щекам. — Ты сделал всё, что мог. Даже больше, чем мог сделать шестнадцатилетний подросток, — утешающе глажу его по волосам.

Егор поднимает голову. Впивается в меня взглядом. Его глаза сухие, но в них — бездонная боль.

— Если бы я остался с ней…

— Ты был ребёнком, Егор. И это не твоя вина, — твёрдо повторяю я. — Ты. Не. Виноват.

Я держу его. Такого сильного и в то же время уязвимого. Его пальцы впиваются в мою спину отчаянно, как будто он боится, что я могу уйти, видя его таким. Что оставлю одного в беспроглядной темноте души. Но я лишь неистово повторяю из раза в раз, что он ни в чём не виноват. И его дыхание постепенно выравнивается.

Мои слёзы высыхают. И я буквально кожей ощущаю, как между нами ломается невидимая стена. Ломается, чтобы собраться в нечто совсем иное.

Что-то изменилось между нами сегодня. Окончательно и бесповоротно.

Я увидела не циничного мажора, не Аида, привыкшего носить маску, а Егора Морозова. Настоящего. Одинокого. Обычного человека со своими душевными ранами.

Маски сорваны. И как прежде между нами уже не будет никогда.

В какой момент всё стало так сложно?

Через некоторое время хватка Егора ослабевает, и я с удивлением понимаю — он заснул в моих объятиях.

Осторожно, чтобы не сделать больно и не разбудить, смещаюсь на подушки вместе с ним. Удобно укладываюсь, и, под звуки его ровного размеренного дыхания, тоже постепенно засыпаю.