Аид

Меня окружает липкая, густая тьма. В ней плавают осколки разрозненных воспоминаний: погоня, звон разбитого стекла, испуганный крик Сони. И боль — острая, раскалённая игла в плече, которая прошивает мучительным огнём всё тело.

Пытаюсь открыть глаза, но веки тяжелые, как будто в них свинца налили. Удаётся лишь слегка приоткрыть их. Сквозь щель вижу размытый контур кровати и знакомые очертания моей спальни. Нос щекочет навязчивый, резкий запах антисептика и… дождя?

Нет. Это не непогода за окном.

Это её запах.

Легкий, приятный, но чужеродный здесь, в моём доме. В привычной для меня пустоте.

Соня…

Соня!

Воспоминания обрушиваются на меня вместе с осознанием, что она может быть ранена. Я поворачиваю голову, ища её, но резкая боль в шее заставляет приглушённо зашипеть и на мгновение прикрыть глаза.

На этот раз действую осторожнее. И наградой становится прекрасное видение — девушка, умостившаяся в кресле у моей кровати. Невредимая и, по всей видимости, недавно вышедшая из душа.

Одетая в одну из моих рубашек, Соня спит, поджав под себя ноги и скрестив руки на груди. Её голова склонилась на бок, слегка влажные белые волосы спадают на щёку. В приглушённом свете ночника она кажется хрупкой, почти нереальной.

Милый, маленький призрак в моём проклятом замке.

Что ты здесь делаешь? — мысль звучит зло и устало. — Уходи.

Пока не стало хуже.

Пока я не начал нуждаться в этом.

В тебе.

Пытаюсь приподняться на локте, чтобы дотянуться до воды на тумбочке, но тело предательски отказывается двигаться. Каждый мускул ноет, словно меня накануне битой били. Башка раскалывается. Чёртово плечо пылает.

Глухой стон вырывается сам по себе и этого оказывается достаточно. София вздрагивает, открывая глаза — голубые, как ледники, — в которых мгновенно появляется тревога.

— Я помогу, не двигайся.

Голос Сони хриплый ото сна. Она спускает ноги с кресла и соскакивает с него одним смазанным, быстрым движением. Как будто может доставить мне ещё больше боли и мучений своей медлительностью.

Взяв с тумбочки графин, она торопливо наливает воду в стакан. Но у подножия кровати застывает в нерешительности.

— Воды? — переспрашивает на всякий случай.

Киваю, не в силах вымолвить и слова. Не в силах принять излишнее самопожертвование ради меня.

Человека, который этого не заслуживает.

Пальцы Сони слегка дрожат, когда она подносит стакан к моим губам. Чтобы не смущать её, закрываю глаза. Пью жадно, чувствуя, как прохлада разливается по горлу, ненадолго притупляя болезненный огонь внутри.

— Спасибо, — каркаю, выпив всё до последней капли.

— Пожалуйста, — отводит взгляд, убирая стакан обратно на тумбочку. — Как ты себя чувствуешь?

Банальная фраза. Но то, как Соня её произнесла, заставляет сердце на секунду сжаться.

Даже не помню, когда в последний раз хоть кто-то интересовался тем, как я себя чувствую.

Между нами повисает неловкое молчание.

Как я докатился до такого? Лежу здесь…

Уязвимый. Слабый. Беспомощный, как ребёнок.

Осознание этого настолько унизительно, настолько невыносимо, что я не могу выдавить в ответ даже дежурную фразу. София стоит у кровати и ждёт, когда я скажу хоть что-нибудь. Но я тупо смотрю перед собой в одну точку. И злюсь.

На себя.

На Соню.

На закон подлости.

Она не виновата в происходящем, — напоминаю себе. — Не виновата в твоих загонах. Не виновата в том, что у тебя дохренища врагов.

И это мне ещё предстоит разобраться, чьи люди нас преследовали и что им было нужно.

Или кто.

Шумно выдыхаю. Слова с трудом протискиваются сквозь ком в горле:

— Ты ранена? — звучит резче, чем хотелось бы.

Но вся беда в том, что я просто боюсь услышать положительный ответ.

Потому что возненавижу себя ещё больше.

— Я…

Соня закусывает губу, присаживаясь на самый краешек кровати. Сцепляет руки в замок и принимается хмуро разглядывать их, пряча от меня виноватый взгляд.

Виноватый?

— Нет. — Качает головой. — Ты прикрыл меня. Пуля застряла в твоём плече.

Ах, вот оно что.

Она винит себя в произошедшем.

Глупая…

В голосе девушки не благодарность, а что-то другое — недоумение. Как будто она не может понять, почему я, холодный и безразличный ко всему циник, рискнул собой ради неё.

И Соню можно понять. Я и сам не до конца понимаю, что мной двигало в тот момент.

Наверное.

— Зачем? — Вдруг спрашивает она, вскидываясь. Вонзая в меня взгляд, в котором бушует целая буря эмоций. Запутанных и непонятных. Мучающих вопросами без ответов.

— Это мой долг. Обязанность, как мужа, — говорю я, чувствуя, что нечестен не только с ней, но и с собой. — Пока действует контракт, я несу ответственность за твою безопасность.

Лицо Софии застывает. Губы сжимаются в тонкую ниточку. Она смотрит на меня затравленно. Осуждающе. Как будто я только что разрушил нечто важное.

Мост, который едва начал строиться между нами.

Всё правильно. Оттолкни её.

Так будет лучше для всех.

— По контракту, — неосознанно повторяет за мной, провалившись куда-то внутрь себя. — Конечно.

— Я отключился? — Перевожу тему, чтобы разрядить обстановку. — Не помню, как мы добрались до дома.

В глазах Софии снова вспыхивает вина. Такой силы, что мне становится стыдно за, казалось бы, обычный вопрос.

Она с сожалением осматривает моё перебинтованное плечо и тихо подтверждает:

— Да. Вроде как от кровопотери. Если я правильно поняла врача.

София смотрит на стойку для капельницы и вздрагивает, словно вспомнив что-то неприятное.

Продолжает после заминки:

— Крот нашёл нас очень быстро. А те люди… Я не знаю, что с ними стало, но они не вернулись.

Надо же, как повезло.

— Это Крот вызвал врача? — киваю подбородком на перебинтованное плечо.

— Угу, — подтверждает мои догадки.

Я мысленно выдыхаю.

Хоть с этим проблем не будет.

— Крот уехал сразу же, как появился врач. Доктор осмотрел тебя, сделал какой-то укол и вытащил пулю. Потом обработал рану и сделал перевязку. Сказал, что пуля не задела ничего важного и что тебе крупно повезло.

Соня с сочувствием смотрит на повязку на моём плече. В её глазах появляется подозрительно влажный блеск.

— О да. Я тот ещё везунчик, — хмыкаю с горькой иронией, ощущая странное, тянущее чувство в груди от вида девушки.

Стоит ступить на скользкую дорожку воспоминаний, запертых в дальнем ящике, как шрамы на рёбрах начинают привычно ныть.

Размазня.

— Что ещё он сказал? — Игнорируя пульсирующую боль в плече, растягиваю губы в саркастичной ухмылке.

— Что тебе нужен покой и антибиотики.

Покой…

Слово, которого нет в моём лексиконе.

Покой — это слабость. А слабость наказывается.

Как сегодня.

Или уже вчера — без понятия, сколько я провалялся в отключке.

— Тогда ты знаешь, что делать, — цепляю на лицо мрачное выражение.

Лучше мне остаться одному.

София вскакивает с кровати. Смотрит на меня так, словно я её ударил. Эмоции на симпатичном личике меняются со скоростью звука. Грудь девушки ходит ходуном от негодования. Видно, что хочет нагрубить мне в ответ, но вместо этого отворачивается, чтобы уйти. Оставить меня одного, как я того и хотел.

Вот только…

На самом деле я нихрена не хочу оставаться один.

И, в который раз за сегодняшний день, я совершаю роковую ошибку: протягиваю руку, хватая Соню за запястье.

— Останься, — вырывается, прежде чем я успеваю себя остановить.

* * *

София

Прикосновение Егора, сродни удару тока. Неожиданное. Шокирующее. Как и его просьба.

Останься.

Обычная фраза, но сколько в ней мольбы — несвойственная слабость для этого мужчины.

Как же хреново ему должно быть сейчас…

Я медленно поворачиваюсь. Пальцы Егора обжигают кожу даже сквозь ткань рубашки. Его рука сжимает моё запястье, но без давления, скорее просто удерживая. А глаза — обычно такие холодные и безразличные — затуманены болью и чем-то ещё.

Усталостью?

Страхом остаться одному?

— Л-ладно, — растерянно отвечаю я, запнувшись.

Не знаю, зачем соглашаюсь.

И почему сердце в груди так бешено колотится.

— Я останусь. Только… отпусти меня.

Вырывать руку отчего-то не хочется. Но этого и не требуется. Кивнув, Егор тут же разжимает пальцы и отводит взгляд, словно устыдившись своей минутной слабости.

И я его понимаю. Тоже с удовольствием бы сбежала. Только не морально, а физически.

Подальше от того, что происходит. Подальше от своих чувств, которые появляются только рядом с этим мужчиной.

Подальше от той части себя, которая хочет остаться с Егором по собственной воле.

Между нами ненадолго повисает неловкая тишина.

— Ты так и не сказал, как себя чувствуешь, — говорю я, просто чтобы нарушить тягостное молчание.

— Бывало и хуже, — произносит в ответ неохотно.

Ну да, это мы уже поняли…

— Тебе больно?

Егор саркастично вскидывает брови. Мол, разве не очевидно?

Я поясняю:

— Рана кровит.

— Пустяки, — хмурится, вмиг растеряв всё напускное веселье.

— Давай посмотрю.

Парень напрягается, когда я подхожу к кровати и начинаю разбинтовывать пропитанную кровью повязку.

— Может, не надо? — тянет скептически.

Несмотря на вопрос, вид у Егора смирившийся. Поэтому борясь с тошнотой, подкатившей к горлу, заставляю себя осторожно отклеить край пластыря и сосредоточиться на ране.

От открывшейся картины перехватывает дыхание.

Впервые вижу нечто подобное, да ещё и в таких подробностях…

На месте, где была пуля — глубокий, тёмно-бордовый колодец, уходящий вглубь тканей. Область вокруг аккуратных чёрных швов — один сплошной синюшно-красно-фиолетовый синяк. Белизна повязки лишь подчёркивает этот адский цвет воспаления, разлившийся по плечу Морозова. Кожа рядом с раной горячая наощупь. Она буквально пылает под моими пальцами.

Егор не подаёт вида, но, похоже, его всего лихорадит.

Хоть я и не доктор, но выглядит всё не очень. Я бы даже сказала отвратительно.

Вид пулевого ранения в совокупности с металлическим запахом крови и антисептика заставляет желудок сжаться и вывернуться наизнанку. Отвернувшись, всеми силами подавляю рвотный позыв, радуясь, что до сих пор ничего не съела.

— А я говорил, — басит Егор, поджав губы.

— Ничего. Я справлюсь. Привыкну. — Пытаюсь восстановить дыхание. — Тем более, врач показал, как менять пластырь и как делать перевязку.

— Ты не годишь на роль медсестры.

Я поднимаю на Егора убийственный взгляд.

Неблагодарный!

Но стоит отдать ему должное — от злости тошноту как рукой сняло.

Молча достав из аптечки, оставленной доктором, чистый пластырь, делаю всё по инструкциям, стараясь быть максимально осторожной. Морозов не издаёт ни звука, но я чувствую, как он напряжён. Вижу, как сильно сжата его челюсть и как он резко побледнел.

Закончив с пластырем, приступаю к перевязке. На этом этапе настроение Егора вдруг резко меняется. И вместо того, чтобы облегчить мою участь, он решает максимально усложнить ситуацию.

— Зачем тебе это? — Смотрит на меня укоризненно. В упор. Так, словно я в чём-то виновата.

В том, что осталась, например.

Дрожь в пальцах усиливается. Костеря себя на чём свет стоит, принимаюсь бинтовать торс парня усерднее.

Плевать на осторожность! Чем быстрее закончу, тем скорее смогу уйти отсюда.

И на этот раз Егор меня не остановит!

Чтобы я ещё хоть раз купилась на его просьбы…

Татуировка вдоль рёбер, как и в первый раз, приковывает взгляд. Манит рассмотреть её поближе. Но вместо моральной компенсации в виде эстетического удовольствия, я вдруг замечаю то, что вынуждает меня застыть.

— Заканчивай и уходи, — внезапно грубо бросает Егор в несвойственной ему манере.

Но я не могу оторвать взгляд от того, что скрывается под резкими чёрными линиями молний.

— Это… шрамы? — выдыхаю ошарашено.

Словно под гипнозом, тянусь рукой к татуировке, чтобы проверить. Убедиться, что мне не кажется.

Касаюсь рёбер Егора с запоздалой мыслью на краю сознания:

Так нельзя. Это слишком интимно.

Но…

Подушечки пальцев уже ощущают грубые, неровные бугры, в точности повторяющие узор татуировки.

Узор, похожий на молнию.

Егор судорожно втягивает носом воздух. По моей коже пробегают мурашки, и я поднимаю глаза, сталкиваясь с его взглядом. Острым, как бритва.

Двоякое, неясное чувство накрывает меня с головой. С одной стороны от страха леденеют конечности, а с другой… грудь топит жаром, появление которого я не до конца понимаю.

Парень пристально следит за мной. Как раненый хищник, готовый броситься на того, кто хочет ему помочь. По лицу Морозова пробегает тень. Но разобрать предупреждение это или страх перед тем, что я вот-вот раскрою ещё одну его тайну, у меня не получается.

— Откуда они у тебя? — спрашиваю полушёпотом, не в силах совладать с любопытством. С потребностью понять.

Егор предсказуемо не горит желанием изливать душу. Молчит, разъярённо играя желваками. И тогда я, повинуясь какому-то необъяснимому импульсу, веду пальцами по его коже, повторяя бугрящийся рисунок молнии.

И это уже не просто интимно. Это слишком откровенно и провокационно. Прямо сейчас я касаюсь не просто шрамов, я касаюсь его прошлого. И от этого внутри что-то трепещет, сжимаясь.

Вздрогнув всем телом, Егор издаёт неразборчивое шипение. Его реакция приводит меня в чувство, и я резко отдёргиваю руку.

Боже, что я творю…

В этот момент мои щёки полыхают так, что их свечение, наверняка, видно из окон.

— Прости! — выпаливаю, испугавшись, что сделала Егору больно. — Я не хотела! — поднимаю руки, как пойманный воришка.

— Хотела, — хрипло припечатывает он, глядя в сторону. — Хорошо. Будем считать это платой за то, что я попросил тебя остаться.

Вот только, несмотря на сказанное, Морозов не торопится ничем делиться. Борется с собой, просто чтобы выдавить хоть слово. Это легко читается по напряжённой линии его губ, отстранённому выражению лица и сжатым кулакам.

В конце концов, Егор обречённо вдыхает и, словно с чем-то смирившись, сдаётся.

— Мне было шестнадцать, — обычные слова даются ему с трудом. — Когда… — Кадык на шее парня дёргается. — Когда её не стало.