Не открывая глаз, она нехотя повела ладонями по простыне. Настойчивая, знакомая до последней ноты и сейчас совершенно ненужная трель телефона буравила тишину спальни. Сознание, затуманенное остатками седативного, медленно, толчками выплывало из тяжёлого забытья. Во рту — металлический привкус, на языке — плёнка от вчерашнего чая. Кончики пальцев онемели и покалывали. «Боже, который час. Кто в такую рань?» — мысль с трудом прорезалась сквозь вязкое марево. Нащупав холодными пальцами телефон, она приподняла отяжелевшую голову и открыла глаза.

Код местный. Номер незнакомый. «Спам», — подумала она с привычной апатией, но какой-то слабый импульс любопытства всё-таки заставил ответить.

— Да, слушаю вас, — почти шёпотом, медленно сказала она. Голос звучал как у простуженной: горло пересохло, каждое слово царапало. Она едва разжимала губы.

— Привет! Это Альбина! Помнишь меня? Мы встречались на выставке несколько лет назад.

Альбина… Имя отозвалось глухим эхом где-то в затуманенной памяти. Она попыталась сосредоточиться, но мысли путались.

— Альбина? На выставке? — повторила она, надеясь, что собеседница объяснит сама. Вопрос прозвучал ровно и пусто, по привычке, отработанной годами.

— Да. Ну ты должна помнить. Там ещё файер-шоу было, файерщики работу повредили. Помнишь?

Файер-шоу. В голове мелькнули обрывки: искры, дым, чей-то крик. Или это приснилось.

— Если честно, нет. — Притворяться было выше её сил, и плечи едва заметно отпустило. — Ладно, неважно. У тебя какой-то вопрос?

«Пусть это будет быстро. Пусть не станет расспрашивать, как дела, что нового. Пусть просто скажет, что нужно».

— Уверена, как увидимся, вспомнишь. Но не суть. Слушай, мне нужна помощь. Никто, кроме тебя, не справится, потому что в этом ты лучшая. Выручай.

Лучшая. Слово ударило точно, раскроило что-то под черепом, и оттуда хлынули обрывки. Когда-то она действительно была хороша. Могла за час набросать концепцию, за день найти спонсоров, за неделю собрать мероприятие, которое потом обсуждали месяцами. Теперь ей было сложно выбрать, какую футболку надеть.

Она попыталась сесть, но в глазах потемнело, и она опустилась обратно. Суставы ныли, как перед дождём.

— Что конкретно нужно? — выговорила она по слогам, цепляясь за остатки профессионализма.

— Подружка хочет персоналку своих фоторабот. Нужно организовать выставку. Сначала здесь, а потом по стране. Ну или хотя бы по крупным городам, для начала… Если получится… — Она замялась. — Ну как, поможешь?

Фотовыставка. В прошлой жизни она бы уже прикидывала площадки и бюджет. Сейчас одна мысль о том, что придётся выходить из дома, общаться, принимать решения, вызывала тошноту.

— Подружка? Фотовыставка? — переспросила она, выигрывая время.

— Ну да! Слушай, там такие работы, закачаешься!

«Закачаешься». Альбина говорила восторженным тоном, каким она сама когда-то говорила об искусстве. Сейчас этот энтузиазм звучал как язык с другой планеты, где люди ещё способны на восторг и не боятся лишний раз выйти за дверь.

— А от меня что нужно?

— Полная организация и курирование. Хотя бы на первом этапе.

Она представила бесконечные звонки, встречи, презентации. Людей, которые будут ждать от неё решений, энергии, блеска. Всего того, что она оставила в прошлом.

— Мне надо подумать, — начала осторожно, нащупывая слова, как слепая. — Ты же знаешь, я фотопроектами не занималась.

Это было неправдой. Занималась. Несколько лет назад курировала выставку молодых фотографов, помнила каждый кадр. Тогда ещё могла чувствовать искусство, а не просто разбирать его на части.

— Без тебя никак. Ну пожалуйста.

В этой просьбе была такая искренность, какой она давно не слышала. Когда её в последний раз о чём-то по-настоящему просили? Дети просили каждый день: поиграть, почитать, включить мультики. Но это были её дети, и их просьбы иногда отскакивали от неё, как мячики от стены. Муж перестал просить ещё до того, как решил пожить отдельно. А такого, чтобы кому-то понадобилось именно её профессиональное мнение, не случалось уже давно.

— Хорошо, — слово вырвалось неожиданно для неё самой. — Но я всё равно подумаю. Сначала посмотрю работы. Прикину масштаб трагедии, — впервые за разговор в её голосе мелькнуло что-то живое. — Мне нужно понимать, с чем я буду иметь дело.

— Да, конечно! Сейчас всё подготовлю и пришлю. На этот номер?

— На этот. Буду ждать.

Ждать. Единственное, чему она научилась за эти месяцы. Ждать, когда подействуют таблетки. Ждать, когда забирать детей. Ждать, когда что-нибудь изменится само собой.

Она опустила телефон на одеяло. Из гостиной долетал приглушённый звук телевизора: дети убавили громкость почти до шёпота, чтобы не разбудить её. Они умели ходить на цыпочках мимо её двери, переговариваться вполголоса, ставить мультик так тихо, что слов было не разобрать. Маленькие сообщники маминой болезни.

Она снова повела ладонью по простыне, по холодной, давно остывшей ткани. Кровать была большая, двуспальная. Они выбирали её вместе, когда переезжали сюда и заканчивали ремонт. Тогда она ещё во что-то верила: обустраивала жильё, с любовью подбирала каждую деталь: изголовье, бельё, тёплый свет над тумбочками. Теперь в этом доме за плотно задёрнутыми шторами поселилась тишина. Она давно спала посередине кровати, раскинувшись, никого не ожидая рядом.