«Почему она решила сдаться? Жажда жизни, инстинкт самосохранения... Природа создала человека слабым, а эволюция приспособила к жизни. Так почему она не стала бороться? Почему замкнулась и выбрала такое бессмертие вместо жизни?» Этот вопрос не давал ей покоя с того дня, как она согласилась организовать выставку.

Последние две недели начинались одинаково.

Она просыпалась от чувства дежавю, которое преследовало её по утрам. Всплывали образы, которые она тщетно гнала от себя, и не думать о них было выше её сил. Мысли каждый раз возвращались к одному: больница, траурный зал, на следующий день урна с прахом. Картинки наваливались разом, и она сидела оглушённая, пока не отпускало.

Она отводила детей, возвращалась и садилась за кухонный стол. Если бы не следы детских пальчиков на всём, кухня пахла бы вчерашним ужином и одиночеством. Чай остывал в её любимой кружке, пока она листала фотографии. Пятьсот снимков проходили перед глазами, как чужая жизнь, которую она пыталась понять. Каждый кадр завораживал. Каждый говорил так громко, что хотелось закрыть глаза.

Из пятисот она отобрала сто восемьдесят. Потом сто пятьдесят. Дальше рука застывала над экраном. Убрать ещё хоть несколько значило предать что-то важное, чего она не умела назвать. Что-то ускользало от неё, будто она смотрела на мир через запотевшее стекло и не могла его протереть.

Альбина позвонила накануне, когда солнце едва пробивалось сквозь летние тучи. В её голосе было что-то надломленное, как у человека, который проплакал всю ночь, а слёз уже не осталось.

— Она вчера спросила, помню ли я наш двор. Песочницу под тополем, где мы строили замки. Я говорю: конечно, помню. А она... она засмеялась так странно. Будто вспомнила что-то, чего я не знаю.

В трубке было слышно, как Альбина курит: глубокая затяжка, пауза, медленный выдох.

— Знаешь, что пугает меня больше всего? Она спокойна. Впервые за полгода не мечется, не ищет новых врачей, не читает форумы до утра. Просто лежит и смотрит в окно. Будто уже там.

Она стояла посреди тёмной спальни, одной рукой раздвигая шторы, другой так сильно прижимая телефон, что он почти обжигал ухо. За окном кто-то заводил машину, хлопали подъездные двери. Обычная жизнь текла мимо и не замечала, что где-то рядом человек угасает с каждым днём.

— Николь сделала выбор, — Альбина говорила всё тише, будто боялась, что её услышат. — Вчера приходил врач, принёс анализы. Сказал про новый протокол. Она выслушала и покачала головой. Просто покачала. Выбрала жизнь вместо лечения. Последние месяцы среди тех, кого любит, а не под капельницами и обречённо сочувственными взглядами врачей.

Такое решение требовало воли. Не принять. Следовать.

Она включила моноблок, открыла список галерей и впервые за эти дни почувствовала, что не справляется. Под этим списком был не сайт с адресами, а чья-то последняя надежда.

Она выписала все галереи и пространства, какие хоть как-то подходили под формат. Из почти двух десятков годились три. Остальные были витринами для местных любителей с пресными синтетическими пейзажами, невнятными натюрмортами и прочими салонными сюжетами, которые по ошибке называют искусством.

Дрожащими пальцами она набрала первый номер. Директор выставочного зала слушал внимательно и даже заинтересованно, изредка хмыкал, что-то записывал. Отказал вежливо, почти ласково: план расписан на год вперёд, сейчас идёт персоналка сибирского автора.

— Поймите, — сказал он напоследок, — мне очень жаль вашу подругу. Но зал подчиняется музею. Сейчас даже частные галереи выживают на энтузиазме и грантах. Мы не можем себе позволить...

Он не закончил. Было не нужно.

Второй звонок. Новый зал в историческом центре, молодой голос, полный энтузиазма. Восхищался идеей, но для такого масштаба не хватало площадей.

— А работ правда много? Может, уменьшить формат?

— Сто пятьдесят, — ответила она и вдруг поняла, что это не цифра. Это сто пятьдесят кусочков души человека, который скоро исчезнет.

Последним в списке было большое арт-пространство на другом конце города. Она попросила Альбину отвезти её и договорилась на завтра. Та приехала без четверти пять, с осунувшимся лицом и красными глазами. Попали в пробку, приехали за полчаса до закрытия.

Она помнила это место: почти всё левое крыло на четвёртом этаже торгового центра. Руководитель встретил их у входа, мужчина лет шестидесяти, в очках с цветными стёклами, в джинсах и клетчатой рубашке. Он походил на профессора истории искусств, случайно заблудившегося в торговом центре.

В зале рабочие начинали монтаж новой экспозиции. Пахло краской и пылью.

— Покажите, что у вас есть, — попросил он, и Альбина торопливо достала планшет.

Он листал медленно. Очень медленно. Она видела, как меняется его лицо: сначала профессиональный интерес, потом удивление, потом что-то ещё, отчего у неё самой забилось сердце.

— Боже мой, — прошептал он, остановившись на одном кадре. — Это невероятно. Особенно сейчас, когда соцсети наплодили миллионы фотографов и убили фотографию как искусство.

Он листал дальше. Альбина нервно сжимала ремешок сумки.

— Сильно, — сказал он наконец, снял очки и протёр стёкла платком. — Очень сильно. Таких работ я давно не видел. Кто автор?