Я на главной палубе. Бочки и ведра разбросаны по скользким доскам, а бухты толстых канатов свалены рядом с мачтой. Здесь почти темно, лишь из кают под ютом пробивается тусклый свет нескольких фонарей, просачиваясь сквозь крошечные запотевшие окна. Даже этот свет не доходит далеко — большая часть палубы поглощена тенями. Я помню, как бывала на отцовском корабле, когда была совсем маленькой, хотя мне редко удавалось проводить время с ним и его командой — мать не доверяла другим пиратам, что были рядом со мной.

Я приподнимаюсь на ладонях, морщась от боли в руках, напоминающей о недавнем подъеме. Когда глаза привыкают к темноте, очертания вдоль фальшборта — деревянного ограждения палубы — становятся отчетливее. На меня смотрят темные железные жерла из орудийных портов. Пушки. С моих губ срывается тихий вздох, когда приходит осознание. Я знаю лишь два вида кораблей, на которых стоят пушки: корабли Королевского флота… и пираты. Я молюсь, чтобы это были первые. Люди боятся сирен, но пираты ненавидят нас до смерти. Честно говоря, чувства взаимны. Если не считать отца и некоторых членов его команды, каждый пират, которого мне доводилось встречать, был жесток. Подняв взгляд к мачте, я пытаюсь разглядеть королевские цвета — красный и синий, но такелаж теряется во тьме. И где же караул? Королевский флот никогда не оставил бы корабль у причала без вахты. Мой желудок сжимается, подкрадывается беспокойство, но я гоню эту мысль прочь.

Сквозь гром, продолжающий рокотать в ночи, с причала снизу доносятся гневные голоса «Крыс». Шторм заглушает их слова, но я могу сказать по одному только их тону, что они ссорятся. Если прошлые стычки с «Крысами» меня чему-то и научили, так это тому, что они не сдаются легко. Люди их сорта никогда не сдаются. Стоит им взять след, они преследуют его до самого конца, чего бы это ни стоило. Нет, остаться на этом корабле — мой единственный шанс на выживание, тем более что они, вероятно, уже послали за сетями, чтобы поймать меня. Я должна оставаться в укрытии, хотя бы до утра. Утром я смогу спрыгнуть с корабля и доплыть до берега.

Ветер заставляет мачту скрипеть, и в этот же миг палубу оглашает взрыв смеха. Ладонь хлопает по дереву, вслед за чем слышится приглушенный скрежет стула. Затем распахивается дверь каюты. Молодой паренек, спотыкаясь, выбирается наружу, с кряхтением потирая глаза, и делает шаг на палубу.

— Парень, отдавай швартовы! И буди вахтенных! — доносится голос изнутри.

Дверь с глухим стуком захлопывается, оставляя меня наедине с ветром и беспокойным стоном корабля. Я прижимаюсь к палубе еще плотнее и задерживаю дыхание, словно неподвижность может растворить меня в тенях. Мальчишка стоит шагах в пятидесяти. С раздраженным вздохом он направляется к ближайшему швартову и начинает развязывать узел, поглядывая вниз на темную воду. Он отдает концы. Они что, уходят? В этот проклятый шторм? Неужели они настолько безумны? Если они действительно собираются отчалить, я теряю последний путь к берегу. Утром, когда мы выйдем на глубокую воду, бежать будет некуда.

Взгляд мальчишки поднимается и находит меня. Его рука замирает, канат провисает, рот слегка приоткрывается. Некоторое время мы просто смотрим друг на друга, тяжело дыша и широко раскрыв глаза, и никто из нас не знает, что делать. Должно быть, я выгляжу дико в своем белом, разорванном платье и с кожей, присыпанной чешуей. Я сглатываю и лихорадочно перебираю варианты, но в глубине души понимаю: я попала. Если он позовет на помощь, меня утащат обратно в гавань, или того хуже. Если прыгну — попаду в руки охотников. Только один выбор оставляет хоть какой-то шанс на выживание.

Я должна использовать свою песню. Или то жалкое, сломленное её подобие, на которое способна.

Он набирает в грудь воздуха, чтобы закричать. Я тоже вдыхаю и позволяю звуку родиться. Это не полноценная песня, лишь гул. Тихий, мягкий росчерк мелодии. Это всё, на что я способна. Она обвивает язык, достаточно тихая, чтобы не подействовать на мужчин внизу, но достаточно ясная, чтобы подчинить мальчика передо мной. Я выпускаю лишь тонкую нить, достаточно, чтобы потянуть за неё, но не настолько, чтобы довести его до безумия. Она горчит на языке, остро напоминая, что магия, которую я использую, требует своей цены.

Я поднимаюсь и, не прекращая гула, пересекаюсь через палубу; вода продолжает капать с моего платья, оставляя мокрый след на икрах, прежде чем упасть на доски. Смятение на его лице сменяется страхом. Вблизи он кажется совсем ребенком. Юнга, если не ошибаюсь, лет двенадцати. Я останавливаюсь в шаге от него и жду, пока его зрачки расширятся, а напряжение в челюсти спадет. Канат в его руке падает и раскачивается между нами.

— Не бойся, — шепчу я, продолжая ровно гудеть в горле. — Я не хочу причинить тебе вреда.

Его взгляд скользит по моему рваному платью и возвращается к лицу, прежде чем он подается ко мне, словно прилив тянет его за собой.

— Ты ведьма? — заикаясь, спрашивает он, и на моих губах играет мягкая улыбка. В жизни меня уже много раз принимали за морскую ведьму. Люди просто не могут удержаться. Видя что-то необычное, они тут же стремятся навесить на него ярлык.

— Не совсем, — отвечаю я, и его плечи опускаются от облегчения. Его легко подчинить: он юн и, очевидно, прежде не сталкивался с сиренами вблизи. Укол вины пронзает плоть под моими ребрами. Если я заставлю его повиноваться и команда узнает, что он помог мне, мальчишку ждет порка или что-то похуже. Но я продолжаю гудеть, потому что, в конце концов, я хочу жить. И, справедливости ради, до этого момента я толком и не жила.

Возможно, именно эта мягкость мешает мне стать той, кем я должна была быть по своей сути. Мои сородичи заманивают мужчин на верную смерть, и пираты — их любимая добыча. В самых глубоких водах сирены черных вод даже поглощают части своей жертвы, чтобы укрепить магию. Моя стая никогда не соблюдала этих обрядов. Вместо этого мы отдаем морю мужчину. Душу в обмен на то, что нам было нужнее всего. Чем жесточе человек, тем щедрее награда, поэтому пираты и стали нашей целью. Я чувствую тот же инстинкт, словно едва уловимый голод, но не могу ему поддаться. И, если честно, не уверена, что захотела бы, даже если бы могла.

— Какой магией ты тогда владеешь? — спрашивает он, выдавливая слова, борясь с притяжением, что шепчет у него в ушах.

— Это неважно, — нежно шепчу я. — Важно лишь то, чтобы ты показал мне, где на этом корабле можно спрятаться. Я не угрожаю ни тебе, ни твоему экипажу, клянусь Шестью Морями.

Вода стекает с подола моего платья, пока я перебираю ткань пальцами. Дождь утих, но гром всё ещё раскалывается в небе, вспышки молний на краткие мгновения заливают палубу белым светом. Один неверный взгляд в окна каюты — и всё будет кончено. Моя песня недостаточно сильна, чтобы подчинить всю команду. Когда мальчишка колеблется, я усиливаю гул, чтобы подтолкнуть его, и делаю шаг ближе.

— Трюм, — выпаливает он. — В нижней части корабля. Мы держим там добычу.

Это слово мне знакомо, хотя в последние годы корабли редко встречались на моем пути. После того как мать бросила меня и стало ясно, что она никогда не вернется, я взошла на борт первого же судна, до которого смогла добраться. Добрые рыбаки довезли меня вдоль побережья и в конце концов высадили у Аурелита. С тех пор я была заперта на этом острове. Столкнувшись с «Крысами», я поняла, как глупо было доверять первому встречному экипажу, и больше этой ошибки не совершала. Сегодня моя судьба, похоже, решила иначе.

Трюм послужит хорошим убежищем, особенно когда матросы вскоре заполнят палубу, готовя корабль к выходу. Не то чтобы у меня был иной выбор.

— Пожалуйста, покажи мне дорогу. И проследи, чтобы нас никто не увидел.

Он двигается, я следую за ним; наши босые ноги бесшумно ступают по мокрым доскам. Я продолжаю тихо гудеть ему прямо в ухо, чтобы он сохранял самообладание. Мы проходим мимо орудийных портов и направляемся к грот-мачте, где люк ведет вниз, в трюм. Он поднимает железное кольцо, и крышка поддается с тихим скрипом. Крутая лестница уходит в черноту.

— Быстрее, — торопит он, оглядываясь через плечо.

Я осторожно опускаюсь на ступени и начинаю спуск. Дважды нога скользит по отсыревшему дереву, чуть не заставляя меня полететь вниз. Внизу собирается густой воздух, тяжелый от запаха дегтя, канатов и чего-то сладкого — возможно, краденых фруктов. Паренек спускается следом и прикрывает люк, оставляя над нами лишь тонкую полоску света, прежде чем нас поглощает тьма.

Мы добираемся до орлоп-дека, где ряды гамаков тихо раскачиваются в такт движению корабля. Еще одна лестница ведет нас дальше, в сам трюм. Здесь запах становится еще тяжелее. Ящики, помеченные мелом, громоздятся до моего плеча и выше. Вода с шумом бьется о корпус, близко и размеренно, словно море прижалось ухом к дереву, чтобы прислушаться.

— Здесь, — говорит он и заводит меня за груду бочонков. Поверх балки наброшен рваный парус, образуя некое подобие шалаша. Это может сработать. Любому проходящему мимо пришлось бы очень постараться, чтобы заметить здесь кого-то.

— Спасибо, — шепчу я, одаривая его еще одной быстрой улыбкой. — Не думаю, что нас кто-то видел.

— Надеюсь на это, — отвечает он со слабой улыбкой, хотя голос его дрожит.

Я позволяю гулу стать теплее и меняю мелодию, придавая ей форму чего-то легкого, что мягко оседает у него в голове.

— Ты не видел меня, — говорю я ему. — Если кто-то спросит, палуба была пуста. Ты никогда не был здесь.

Его кадык дергается, когда он сглатывает.

— Палуба была пуста, — повторяет он. — Меня здесь никогда не было.

— А теперь иди, — говорю я, тщательно выбирая слова. — И не возвращайся, если нет крайней необходимости.

Он кивает, хотя его взгляд задерживается на мне еще на мгновение, словно он борется с магией. Затем он разворачивается и лезет наверх, и полоска света расширяется, а затем закрывается и исчезает вовсе, когда люк с щелчком встает на место.

Я остаюсь одна, слушая биение сердца корабля: скрип бревен в неритмичном такт, каждый глухой удар отдается по всему корпусу.

Скорчившись под парусом, я прижимаю колени к груди. Гул затихает, становясь не более чем призрачным вздохом. На языке всё еще чувствуется соль, а за глазами начинает нарастать тупая, пульсирующая боль. Мать никогда не учила меня ничему, кроме этого — одной ноте, чтобы склонить, и другой, чтобы успокоить. Никаких уроков о более глубоких песнях, на которые откликается море, или песнях, толкающих людей бросаться со скал. Неудачно, что и говорить.

Прежде чем я успеваю закрыть глаза, чтобы уснуть, по палубе начинают барабанить сапоги. Мужчины переговариваются, словно в спешке, и всё это время шторм, которым славится Море Корон, продолжает рокотать вдали вокруг острова. Я медленно сажусь, пытаясь разобрать, о чем они говорят.

— Всех наверх! — раздается голос сверху. Голос грубый, от него у меня по спине бегут мурашки. Только человек, наделенный властью, может отдавать такие приказы. Либо капитан, либо старпом. — Приготовиться к отходу.

— Готово к отходу! — отвечает матрос где-то у лееров.

— Отдать носовые! — командует капитан, его голос приближается.

— Носовые отданы!

— Отдать кормовые!

— Кормовые отданы, капитан!

— Травить носовой шпринг!

— Травлю!

— Стоп, — капитан говорит теперь тише. Команда замолкает, ожидая.

— Отдать шпринги!

— Шпринги отданы!

Канаты хлопают по воде, тяжелая веревка стонет под натяжением. Корпус отходит от свай, и корабль подо мной медленно подается. Я упираюсь ладонями в мокрые доски. Сердце бьется чаще, а мысли путаются.

Я была права. Они действительно покидают гавань. В этот шторм. Посреди ночи. Неужели они совсем безумны? И всё же, если они держат путь к другому острову — или другому морю — это может стать моим шансом. Что угодно лучше, чем Аурелит. Это может быть побег. А может — смерть, если меня найдут.

— Взять рифы на марселях! Отдать марсели! Выбирать шкоты! — лает голос сверху. Его тяжелые шаги останавливаются прямо над моей головой. Я не знаю, что означают эти команды, знаю лишь, что команда отвечает на них со скоростью, достойной восхищения.

Происходит резкий рывок, когда паруса надуваются ветром. Бочонки смещаются, один с глухим стуком падает на палубу, и весь корабль жалобно скрипит, начиная движение.

— На реи! — отрывисто бросает капитан. — Заставьте её лететь. Держим курс на Глим.

— Есть, капитан! — вторит команда, с готовностью принимаясь за дело. Мы действительно покидаем гавань Канторы. Я сглатываю, чувствуя, как внутри нарастает паника. Я слышу ритмичный плеск воды о корпус, и на мгновение мне кажется, что я воображаю себе мелодию, которая начинается тихо где-то у носа корабля. Но вот к ней присоединяется второй голос, затем третий, пока доски палубы не подхватывают её, передавая вибрацию сквозь ребра корабля. Они что — поют?

Эй, тяни, парни, чист причал,

Эй, тяни, ветер путь нам дал,

Эй, тяни, не смотри назад,

Там, где мрак — не только шквал.

Налегай и держись за снасть,

Солнце скрылось — теням во власть.

Эй, тяни — курс держи в узде,

Счет не тварям, а по руке.

Гармония становится такой плотной, что у меня зубы начинают дрожать. На последней строке вступает низкий голос — из тех, которому не нужно быть громким, чтобы ему подчинялись. Он проскальзывает под остальными, окрашивая аккорд в мрачные тона. Я знаю, что это капитан, даже не видя его. И я также знаю, что только люди, призванные морем, поднимают черные флаги. Мои ранние подозрения подтвердились.

Пираты.

Когда на палубе снова воцаряется тишина, скорость растет, и вода с шумом бежит вдоль бортов корабля. Я подтягиваю парус ближе к телу, надеясь, что это хоть немного меня согреет. Я слишком устала и слишком замерзла, чтобы размышлять о том, куда мы направляемся или что такое этот «Глим», за которым они следуют. Утро не принесет мне спокойной гавани.

Утро принесет открытую воду, пиратов над головой и полную безысходность.