Всю ночь я не закрывала глаз.

После того как они поставили паруса, команда снова притихла — по всей видимости, вернувшись в свои каюты. Судя по храпу, некоторые даже спят на орлоп-деке прямо надо мной. Время от времени я слышу, как один матрос что-то бормочет другому, вероятно, при смене вахты, или до меня доносится смех сверху. Ночь тянется бесконечно, поэтому я испытываю огромное облегчение, когда тонкий клинок света просачивается сквозь люк орлоп-дека. Я провела всю ночь, свернувшись на жестких досках под наброшенным парусом, постоянно меняя положение, так как любая поза отдавалась болью в костях, не давая отдохнуть. И, клянусь морем, здесь ужасно пахнет. Я не знаю, что они хранят в трюме, но этот запах гнили невыносим.

Желудок скручивает от воспоминания о последнем приеме пищи. Последним, что я ела, был инжир, украденный вчера утром с рыночного прилавка. Я морщу нос, раздумывая, стоит ли рисковать в поисках чего-нибудь съестного. В какой-то момент мне всё равно придется покинуть свое убежище. Я могла бы попросить того мальчишку время от времени приносить мне еду, но это подвергло бы меня опасности. Я даже не уверена, хватило ли моего гула, чтобы он сохранил мой секрет, или же действие магии скоро сойдет на нет. Я не могу отделаться от мысли, каково это — прийти в себя и осознать, что твоя воля тебе не принадлежала. При этой мысли что-то внутри меня сжимается.

Мучимая голодом, я поднимаюсь и оглядываюсь из-за бочонков. Упираясь ладонями в доски, я на цыпочках пробираюсь к бочкам. Я прищуриваюсь, пытаясь разобрать завитки букв на дереве, но вскоре сдаюсь. Стыд колет сердце оттого, что я не умею читать, хотя моей вины в этом нет. Мать научила меня кое-чему до того, как стая меня бросила, но пара слов сейчас не великая помощь. Я вздыхаю, решая довериться обонянию. Воздух вокруг первой бочки ничем не пахнет, поэтому я испытываю удачу со второй. После каждого движения я оглядываюсь на лестницу и задерживаю дыхание, чтобы никто не услышал меня, а затем осторожно снимаю крышку и заглядываю внутрь.

Вода.

Я шепчу короткое «спасибо» морю и пью несколько пригоршней из сложенных ладоней. Прохладная влага скользит по горлу, с каждым глотком утоляя сухость. Я уже собираюсь напиться вдоволь, когда сверху раздаются тяжелые шаги, которые внезапно стихают.

— Найтгласс, — доносится сверху голос, пробиваясь сквозь настил. Сапоги застучали по палубе — матрос, которого позвали, поспешно направляется на зов.

— Капитан.

— Можем ли мы идти... — остальное поглощает дерево. —...Интермария... шторм...

Балки надо мной скрипят. Я прижимаюсь к бочке, пытаясь спрятаться, сердце колотится.

—...течения... против нас, — отвечает Найтгласс, его слова долетают обрывками. — Море... разорвет нас на части.

Наступает тишина.

— Капитан... каковы приказы? — спрашивает другой голос, делая акцент на титуле, чтобы я точно услышала.

Пауза длится достаточно долго, чтобы у меня сжалось сердце. Затем говорит капитан, его голос властный, но спокойный — сдержанный.

—...следовать... за этим чертовым Глимом.

Холод пробегает по моей спине. Если они решат идти через Интермарию, корабль обречен. Интермария — это место, где встречаются два моря, постоянно борясь за первенство. Результат — сильные течения и, пусть реже, но вполне реально — водовороты, которые проглатывают корабли целиком. Только те, кто живет под водой, знают безопасный путь. Мысль о том, что я заперта здесь, внизу, пока корабль тонет, заставляет мой желудок сжиматься от ужаса.

— Ты погубишь нас всех, Сейбл, — выплевывает сомневающийся, достаточно громко, чтобы я услышала. — Глим исчез. Мы не знаем, верный ли это путь.

— Для тебя — «капитан», Эш, — отвечает он, его слова остры, хотя до меня долетает лишь часть фразы. —...что нам терять... если не последуем за ним... море заберет нас...

Палуба стонет под их шагами. Я должна знать, что они говорят. Прежде чем я успеваю себя остановить, я двигаюсь, поднимаясь по лестнице так тихо, как могу, пока не останавливаюсь прямо под люком. Здесь голоса звучат отчетливее.

Капитан — Сейбл — понижает голос:

— Если ты намерен поднять бунт против моих приказов, то говори прямо сейчас. Я с огромным удовольствием посмотрю, как ты прогуляешься по доске. А до тех пор — подчиняйся.

Шаги наконец удаляются, затихая, и я выдыхаю воздух, который, как оказалось, задерживала всё это время. Мышцы ноют от напряжения. Я спускаюсь как можно осторожнее и на ощупь пробираюсь к своему укрытию.

Внезапно боль пронзает мою правую ступню.

Я прикусываю губу, чтобы не закричать, сжимая зубы, и наклоняюсь, чтобы посмотреть, в чем дело. Ржавый гвоздь проткнул стопу насквозь. Кислотный приступ тошноты подкатывает к горлу, грозя вырваться наружу. Никогда раньше я не испытывала такой жгучей, неистовой боли. Мои руки дрожат, когда я хватаюсь за дерево для равновесия, и каждый нерв кричит от вторжения железа.

Слезы застилают глаза, когда я заставляю себя высвободить ногу. Звук, с которым плоть отлипает от металла, влажный, и от боли меня едва не сбивает с ног. Кровь выступает быстро, горячая на коже, она течет по пальцам и расплывается лужицей на досках. Я прижимаю ладонь к ране, прерывисто дыша. Я считаю до десяти, так, как учила меня мама, готовясь к тому, что она потянет меня под воду.

Медленно, хромая, я ковыляю обратно к своему укрытию, волоча поврежденную ногу и оставляя за собой блестящий красный след на досках. Я сжимаю зубы и оглядываю трюм. Мне нужно остановить кровотечение. Срочно. Прижечь рану я не могу, и у меня нет под рукой алкоголя, чтобы обеззаразить её. Мой единственный выход — давящая повязка из любой ткани, до которой я могу дотянуться. Я хватаюсь за свободный край паруса и отрываю кусок, грубая ткань впивается в ладони, затем я отрываю полоску своими острыми клыками. Они не такие острые, как у настоящей сирены, но достаточно хороши, чтобы разрезать ткань и кожу.

Я упираюсь в бочонок и обматываю полоску ткани вокруг ступни. Раз. Два. Я затягиваю её так туго, что пульсирующая боль начинает биться в такт с моим сердцем, и заправляю свободный конец под повязку, чтобы зафиксировать её. Еще одна слеза катится по щеке, пока я сползаю спиной вниз по штабелю бочонков, и неровное дерево царапает кожу вдоль позвоночника. Я держу руку на повязке и закрываю глаза, пытаясь собраться с силами.

Я открываю глаза и смотрю на оставленные мною улики — багровый след, который я оставила на темных деревянных досках. Если кто-то спустится сюда и заметит эту кровавую дорожку, мне конец. Хуже того: как только пираты поймут, кто я такая, меня выбросят за борт или продадут на рынке еще до рассвета. А там не убивают быстро. Они методично выщипывают чешую, одну за другой, инструментом, который называют «флейтой», а затем складывают её в те мерзкие маленькие мешочки на продажу. Я видела следы жизни на досках в Канторе и ведра с отходами, которые выливали в море.

Возможно, они не будут торопиться, подвергая меня пыткам, убивая медленно — так, как, по их мнению, большинство сирен любят поступать с ними. Им будет плевать, что я не совсем одна из них. Что я никогда не убивала — и никогда не собиралась. У каждого пирата кто-то погиб от рук сирены. Я знаю, что мой отец — точно.

Но я не могу лгать самой себе. Этот голод существует. Он течет по моим венам и обретает форму в моих снах. Версия меня, которую я не узнаю, тянет мужчину под волны, разрывает его на части, приносит его в жертву морю. Я содрогаюсь при мысли о чем-то столь жестоком, столь не похожем на меня, и еще сильнее прижимаю ладонь к все еще кровоточащей ноге.

Я бросаю взгляд на ступени, ведущие к орлоп-деку, взвешивая варианты, когда люк с грохотом распахивается и кто-то врывается внутрь. Спускается прямо в трюм, где тяжелый, металлический запах моей крови висит в воздухе. Где я сижу, сгорбившись, отчаянно пытаясь стать еще меньше. Мое тело цепенеет, я проглатываю желчь при мысли о том, что меня обнаружат в таком состоянии.

— Плотник, лучше отрабатывай свой хлеб! Залатай мой корабль, пока мы не вошли в сильное течение! — гремит сверху капитан.

Я задерживаю дыхание, страх снова захлестывает меня, когда я смотрю на угрозу прямо перед собой. Плотник шагает к поврежденному участку корпуса с ведром в руке, что-то бормоча под нос, слишком поглощенный работой, чтобы заметить меня, съежившуюся в тени между бочонками. Он опускается на колени возле трещины в борту, погружает руку в ведро и начинает заталкивать внутрь грубую, волокнистую массу. Пакля, если я не ошибаюсь. В более спокойные времена я могла бы восхититься скоростью и уверенностью его движений. Он оборачивается, вероятно, замечая еще одну пробоину. Я замираю, дыхание исчезает из легких, когда его взгляд скользит по моему убежищу. На мгновение его кустистые брови сдвигаются к переносице, словно в голову пришла какая-то странная мысль, но затем, к счастью, он возвращается к своей работе.

Он меня не заметил. Но это лишь вопрос времени.

Когда я убеждаюсь, что он снова полностью поглощен починкой корпуса, я собираю подол платья в одну руку и поднимаюсь. Мир плывет перед глазами, когда я переношу вес на раненую ногу, и я проглатываю крик, рвущийся из горла, перенося опору на другую ногу, в то время как пальцы впиваются в край ящика неподалеку.

Он всего в нескольких шагах, на коленях у пробоины. Если он повернется до конца, если сделает два шага влево, он увидит кровь. Кровь сирены. На досках между нами темное пятно блестит в скудном свете, пробивающемся сверху. Я должна сбежать сейчас же.

Лестница может увести меня наверх, прочь от него. Но я должна быть осторожна, чтобы звук моих шагов не выдал меня. Волны с силой бьются о дерево корабля, грозя разрушением. Если я буду двигаться в такт волнам, есть шанс, что их шум заглушит мой. Когда следующая волна с гулом ударяет в борт, я срываюсь с места.

Боль, пронзающая меня, лишь подталкивает вперед, каждый шаг совпадает с пульсацией моря. Волна. Шаг. Волна. Шаг. Я выскальзываю из-за бочонков и достигаю лестницы. К тому времени, как я добираюсь до верха, мои ладони взмокли от усилий. Вглядываясь в проем, я различаю несколько фонарей, подвешенных к балкам, их тусклое сияние едва разгоняет тьму. Гамаки лениво покачиваются между ними, но никого из пиратов в них нет. Я приподнимаю подол и спешу вглубь брюха корабля, звезды мелькают на периферии зрения, истощение и боль тенью следуют за каждым моим движением. Шаги отдаются эхом где-то позади, но я не смею оглянуться. Обернуться — значит замедлиться. Значит дать себе повод для паники.

В дальнем конце орлоп-дека я нахожу лестницу, ведущую наверх. Неизвестно, куда она ведет, и я могу лишь слепо надеяться, что туда, где они не догадаются искать ту, что оставила свой след на полу трюма. По крайней мере, до тех пор, пока мы не достигнем островов Моря Обновления, ведь если они действительно намерены пересечь Интермарию, другого пути у них нет — скалы плотно сжимают дальний край Моря Корон, хотя у меня нет ни малейшего желания бросаться за борт там. Исцеление ноги потребует отдать взамен еще одно воспоминание, а я не уверена, что у меня осталось хоть одно, с которым я готова расстаться. Море Обновления всегда берет плату за залеченную рану.

Прикусив губу, я сосредотачиваюсь на текущей задаче и начинаю подъем.

То, что оказывается наверху лестницы, совсем не то, чего я ожидала. Это камбуз, корабельная кухня. Я выпрямляюсь, насколько могу, и не могу не заметить, насколько легче дается движение в теплом воздухе этого помещения. К палубе привинчена чугунная плита, внутри которой мерно потрескивает огонь. Длинный рабочий стол тянется вдоль центра узкой комнаты, и по потертостям на дереве видно, что он здесь уже давно. Кастрюли и половники висят на крючках вдоль балки, а на полках, закрепленных на деревянной стене, лежат лук, цитрусовые и сетка с сушеными травами. Я ожидала увидеть что-то более грязное на пиратском камбузе. Кто бы здесь ни работал, он явно любит свое дело и глубоко заботится об этом месте.

Я подавляю яростный голод в желудке и заставляю себя пройти мимо еды, направляясь к корме. Дверь в конце обрамлена дубом и висит полуоткрытой, ее стеклянные вставки мутные. Сквозь них просачивается соленый воздух, и я вдыхаю его полной грудью, находя утешение в знакомом аромате. Мысль о чистом морском воздухе и коротком мгновении отдыха влечет меня вперед, манит выйти на простор. Я прижимаю ладонь к прохладному дереву двери и делаю шаг на небольшой балкон.

Море простирается, серое и бесконечное, его гладь нарушается лишь пенистым белым следом, тянущимся за кораблем. Вдали высятся скалы Аурелита, над ними все еще сверкают всполохи шторма, хотя здесь воды стали спокойнее. Холодный ветер кусает мои щеки, окрашивая кожу в красный цвет, но впервые с тех пор, как я сбежала от охотников, я могу дышать. Балкон — это временная передышка, но опасность все еще дышит мне в спину.

— Вот ты где.

Я вздрагиваю, когда этот знакомый голос пронзает меня насквозь. Закрываю глаза, делаю вдох и оборачиваюсь, натыкаясь на сплошную стену из человеческого тела.

Прямо на самого капитана.

Сейбл.