Шторм целиком поглощает небо, а я позволяю морю поглотить себя. На глубине десяти футов я замираю и пытаюсь вспомнить, как дышать, словно дочь океана.

Я закрываю глаза и рисую в воображении то, что должно произойти: разрез на горле, где должны раскрыться жабры, удлинение костей, дар чешуи, которая должна защищать меня, словно доспех. Тело, которое мне обещали.

Но ничего не происходит. Вода давит на губы, и я открываю рот, впуская её внутрь, словно это был воздух. Знакомый вкус соли заливает язык, горло, легкие, пока грудь не начинает гореть изнутри. Судорога пронзает меня, и я вцепляюсь в ребра, будто могу заставить их расшириться, будто могу вытянуть море в жабры, которых нет. Словно камень, брошенный в воду, я иду ко дну.

Шум заполняет уши, напоминая шепот голосов, предупреждение, хотя, возможно, это всего лишь стук собственной крови. Дыши, — словно говорит море. Давай, маленькое полукровка, покажи мне свой трюк. Когда я не могу выполнить его, и зрение медленно гаснет, море, кажется, смеется. Оно смеется, давя сильнее, наваливаясь на лицо своим холодным весом с силой тяжелой ладони. Тонь, маленькая сирена.

Глубина всегда была тем местом, где я чувствовала близость к ней — к моей матери. Когда я была маленькой, она говорила мне другое. Она гладила мои волосы и твердила, что я — чудо двух миров. Она обещала, что море заберет меня в свой срок, что когда-нибудь я запою, течения развернутся, а рыбы поднимут свои серебристые лица, чтобы слушать. Она говорила все те правильные слова, что мать шепчет своему ребенку.

А потом она ушла.

Мне было семь, когда я в последний раз видела, как ее плечи скрылись под белой кромкой пены. Она начертила на песке линию и велела мне ждать на безопасной стороне, пообещав, что отец придет и заберет меня. Я ждала, пока прилив не стер линию, потом пока не сгустились сумерки, пока не осознала, что никто за мной не придет. Он никогда не пришел, потому что всего несколько дней спустя Королевский флот накинул ему петлю на шею и позволил толпе смотреть, как он умирает за пиратство. Он не смог сдержать обещание.

С образом отца в мыслях я сдаюсь — поддаюсь безжалостной потребности тела в воздухе — и бью ногами, стремясь к поверхности. Десять футов становятся девятью, потом восемью. Глубокая чернота превращается в темно-синий цвет. Семь. Шесть. Рев наверху — это шторм. Пять. Четыре. Вода хватает мои волосы и тянет их назад, словно водоросли. Три. Два.

Я прорываюсь сквозь дождевую пелену, и мгновение спустя воздух разрывает мое горло. Я переворачиваюсь на спину и дрейфую, раскинув руки, чтобы снова не пойти ко дну. Дождь колет щеки, а тяжелый груз неудачи снова оседает глубоко в груди. К этому времени всё должно было быть иначе. Я должна была стать иной. Я пыталась бессчетное количество раз в этом проклятом море, окружающем остров, на котором я заперта уже шестнадцать лет. Штормы, подобные сегодняшнему, дают мне укрытие: их шум и ярость скрывают мое присутствие. Становиться невидимой — единственный способ выжить для той, кто не может позволить себе риск быть замеченной.

Гром рокочет по всему небу, и вспышки света на короткое мгновение превращают ночь в день. В эти моменты становятся видны скалы и извилистая тропа из камней, ведущая от воды к причалам. Гавань оказалась ближе, чем я думала. Я позволяю воде нести меня в ту сторону, так как это проще, чем признать, что мои руки устали, а ребра ноют от боли.

Гавань Канторы — одна из многих на Аурелите. Сирены называли её Островом Воров, ведь здесь живут люди худшего сорта, крадущие магию, монеты и дары моря, которые им не принадлежат, с близлежащих островов. На этом же острове держит свой двор так называемая королевская семья.

С левой стороны гавани появляется тусклый свет фонаря. Вслед за ним — второй, а затем и третий. Недоумение хмурит мои брови. Люди избегают берега в такую непогоду. Я опускаюсь в воду, чтобы оставаться незамеченной, оставляя над поверхностью лишь глаза. Я замираю, пока не убеждаюсь, что они меня не видели. Мое зрение лучше, чем у них — по крайней мере, я так считаю, особенно в темноте. Я переворачиваюсь на живот и плыву так тихо, как только могу, придерживаясь теней скал. Благодаря морю шторм звучит громче, чем я.

Линия причалов попадает в поле зрения как раз в тот момент, когда море сильно раскачивает меня, словно говоря: «Плыви быстрее». С колотящимся сердцем я проскальзываю в темное пространство под доками. Мне следовало бы оставаться в тени, но мышцы начинают неметь от моих тщетных попыток форсировать оборот. Хмурясь, я хватаюсь за одну из деревянных балок сверху, стараясь сберечь хоть немного сил. Один бросок сети — и я считай труп. Гавань окружена скалами, и к городу наверху ведет лишь одна тропа из крутых ступеней. Бегство через воду — не вариант, поэтому я плыву в самый конец гавани, как можно дальше от людей. Несмотря на то, что у меня нет хвоста, я все равно отличный пловец. В конце концов, это у меня в крови.

Из пучины поднимается низкий уступ, и я добираюсь до него. Я выбираюсь из воды, обдирая при этом руки и колени о грубые камни. Платье липнет ко мне, ткань насквозь промокла и облегает тело, словно вторая кожа. Я дрожу, когда ветер обдает меня холодным дыханием. Как только я оказываюсь вне воды, море снова зовет меня. Море и соль. Вернись, — шепчет оно без жалости. Вернись и попробуй снова.

Я могу, и я знаю, что попробую снова. Только не сегодня. Сквозь шум шторма голоса людей становятся отчетливее. Один из них, мужчина, упоминает сирену без хвоста. И по тому, как он выплевывает эти слова, словно оскорбление, я понимаю, с кем имею дело. Я берусь за края платья и выжимаю воду с большей силой, чем нужно. Это Гримсбейн и его команда, хотя я называю их просто «Крысами». Охотники преследуют меня по всему Аурелиту с моего пятнадцатого лета, когда я была достаточно глупа, чтобы обменять одну из своих выпавших чешуек на буханку хлеба после нескольких дней голодовки. С тех пор они знают, кто я такая.

Каменистая тропа ведет к причалам. Я карабкаюсь вверх, впиваясь ладонями в холодную породу, пока не чувствую под ногами первую доску настила. Я морщусь от запаха дегтя и тухлой рыбы. Пригнувшись, я проскальзываю в узкий проход между сараем для сетей и штабелями пустых ящиков, замирая, когда свет фонаря пробегает по доскам так близко, что я вижу, как светится текстура дерева. Должно быть, они меня заметили.

С колотящимся сердцем я забиваюсь глубже в тень, прижимаясь плечом к шершавой стене сарая. Некоторые проверяют причальные лестницы, другие охраняют ступени, вырубленные в скале. Эрис, думай. Я прикусываю губу, позволяя мыслям кружиться в панике. Они перекрыли все пути к отступлению. Вопрос лишь в том, когда они найдут меня здесь, скорчившуюся в углу, и я закончу жизнь, подвешенная на рынке. Там продают всё, что пользуется спросом, а сирены ценятся больше всего. Попасть в их руки — всё равно что подписать себе смертный приговор. Я не могу позволить себе оставаться здесь.

Где-то совсем рядом раздается шарканье сапога по доскам. Я замираю.

Свет фонаря снова сдвигается, а затем замирает. Длинная тень ложится на настил, растягиваясь до тех пор, пока не достигает узкого прохода, ведущего прямо к моему укрытию.

— Ну вот, — тянет голос. — Что я вам говорил?

Свет опускается ниже и наконец выхватывает кончик моей босой ноги. Какое-то мгновение мы оба не двигаемся. Дождь льет так сильно, что заглушает мое тяжелое дыхание. Гримсбейн стоит у входа в проход, его плащ прилип к телу. Он высокий, худощавый, его длинное лицо с крючковатым носом и ртом, который, кажется, растягивается слишком широко. В тени его треуголки начинает появляться ухмылка. Тонкая и хищная, она выдает его явный восторг при виде моего дрожащего тела. Позади него шевелятся еще две фигуры, отрезая путь к ступеням.

— Идите за веревкой, — приказывает он. — Эта — отличный улов.

Я не жду, пока они приблизятся. Вместо этого я собираю всю свою отвагу и бросаюсь на него со всей тяжестью своего тела. Мое плечо врезается в Гримсбейна прежде, чем он успевает среагировать, выбивая его из равновесия. Он ругается и хватает меня за руку, острые ногти впиваются в кожу. Когда он притягивает меня ближе, мои чувства захлестывает запах застоявшегося рома.

— Агрессивная маленькая тварь, — рычит он, усиливая хватку — так сильно, что я уверена: останутся синяки.

— Отпусти меня, — морщусь я от боли. — У меня почти не осталось чешуи.

— Твоя кровь тоже сгодится, — сплевывает он и снова рвет меня к себе.

Гнев поднимается во мне с такой яростью, что оттесняет страх. Та сирена, что живет внутри, ворочается под кожей, жаждая вырваться наружу. В этот раз я позволяю ей это. Я изворачиваюсь в его захвате и впиваюсь острыми клыками в открытую плоть на его запястье.

«Крыса» взвывает. Мой рот наполняется кровью, горячей и металлической на вкус; он резко отдергивает руку, отпуская меня, чтобы зажать рану. Я толкаю его обеими руками — внезапность атаки заставляет его пошатнуться и врезаться в ящики.

— Хватайте чертову сеть! — орет он остальным двоим. Второй мужчина бросается вперед, широко раскинув руки, но в этот раз я успеваю нырнуть под него, проскользив по доскам на коленях. Деревянные щепки впиваются в кожу, но я не останавливаюсь. Даже когда кто-то хватает меня за подол платья и ткань с треском рвется, когда я вырываюсь.

Я бью ногами, ослепленная чистой яростью, и попадаю во что-то твердое. Раздается кряхтение, и, обернувшись, я вижу, что один из них схватился за горло.

Хорошо. Я ударила его сильно.

Я пользуюсь моментом, чтобы сорваться с места, пока позади раздаются крики:

— Отрежьте ей путь!

Доски под ногами скользкие, но это не замедляет меня. Я едва не врезаюсь в штабель ловушек для лобстеров, когда слева появляется еще один мужчина, вынуждая меня бежать обратно к причалам. Волны с грохотом бьются о сваи внизу, словно подгоняя меня; голос моря больше не насмехается, он настаивает. Я бегу быстрее, легкие горят, по узкой тропе, ведущей к пришвартованным кораблям, и когда я пробегаю мимо очередной стопки бочек — я вижу его.

На самом краю гавани, там, где причалы встречаются с глубокой водой, высится корабль. Звук раскрываемой сети прорезает шум дождя позади меня, но я не оглядываюсь. Я уже двигаюсь, мои ноги несут меня к нему, как песок, увлекаемый донным течением.

Бежать больше некуда.

Корабль огромный и черный, его корпус — словно стена, поглощающая свет фонарей и не возвращающая ничего взамен. Рваные паруса свисают с рей, словно промокшие знамена, трап поднят высоко, вне досягаемости. Здесь нет сушащихся сетей, нет корзин, нет аккуратных груд улова. Должно быть, он стоит здесь на ремонте и пустует. Я не знаю, что это за корабль, знаю лишь, что он не принадлежит охотникам, а это для меня лучший из возможных вариантов спасения.

Судно закреплено несколькими толстыми швартовыми канатами, тянущимися от причала к корпусу корабля. Я прищуриваюсь, глядя на самый низко висящий канат. У меня есть лишь несколько мгновений, чтобы прикинуть, достаточно ли он толст, чтобы выдержать мой вес.

Позади грохочут сапоги, приближаясь. Мое время вышло. Я обхватываю канат руками и ногами и начинаю подтягиваться вперед. Мне не привыкать пробираться туда, куда не следует: я лазала по стенам ради безопасного сна или быстрого побега после кражи еды. Ракушки и камни врезаются в толстую веревку, сдирая кожу с моих рук и ног, но мне некогда об этом беспокоиться, и я продолжаю движение.

Но шторм показал зубы. Волны раскачивают корабль на швартовых, заставляя канат то взлетать, то падать. Мои пальцы соскальзывают на полдюйма, прежде чем я снова вцепляюсь мертвой хваткой, предотвращая падение. Мышцы кричат от протеста, когда я цепляюсь лодыжкой за канат и подтягиваюсь обратно. Открытая вода внизу еще никогда не казалась такой опасной.

— Трясите канат! — ревет Гримсбейн, и веревка содрогается. Они схватились за нее с причала и теперь дергают из стороны в сторону, пытаясь сбросить меня. Я обхватываю канат ногами еще крепче, заставляя предплечья держать вес тела. Дождь застилает глаза, когда я смотрю вверх, туда, где приближается леерное ограждение.

— Клянусь морем, режьте его! — кричит кто-то. — Это не должно быть сложно!

Вибрация лезвия, работающего по веревке, заставляет меня лезть быстрее. Волокна рвутся одно за другим подо мной, пока…

Канат проседает. Я вцепляюсь в него изо всех сил, когда мое тело врезается в борт, и на одно тошнотворное мгновение кажется, что я падаю. Удар вышибает воздух из легких. Теперь веревка бесполезно болтается, больше не закрепленная, раскачиваясь вместе с движением корабля.

Я почти добралась до ограждения. Я отрываю одну руку от каната и шарю вверху, пока пальцы не нащупывают край леера. Мои руки дрожат, пока я подтягиваюсь, пока перекладина не впивается в живот.

Я переваливаюсь через борт и падаю на палубу, прижимаясь щекой к мокрому дереву, сердце бешено колотится в груди, в ушах, в горле.

Я наконец-то вне их досягаемости.