Сирены темных вод хранят свое тревожное молчание, но угроза их присутствия все еще давит на нас, подобно надвигающейся грозовой туче. Море под нами кажется слишком неподвижным, словно оно затаило дыхание. Наблюдает за нами. Ждет. Отпугнула ли их моя песня или они просто ждут следующей возможности для нападения — я не могу сказать. Но я не стану рисковать жизнью Ларка. Или жизнью любого из людей в этой команде. Не после того, что я сделала с Крысой.

Я протягиваю кусочки воска Ларку. Свет фонаря поблескивает на его влажных волосах, и на краткий миг меня поражает, каким маленьким он все еще выглядит, стоя там в темноте. Ему нравится думать о себе как о маленьком пирате, вдвое смелее любого взрослого, но реальности этого не избежать. Он просто мальчик.

— Вставь их обратно, — говорю я, сохраняя свой голос ровным, несмотря на напряжение, овладевающее моим телом. — Затем мы найдем твоего отца.

Мне удается мягко улыбнуться, надеясь, что он чувствует искренность этой улыбки. — Хорошо?

— Хорошо, — отвечает он. Его голос дрожит, но он берет воск из моей руки и прижимает его к ушам осторожными пальцами, его челюсть сжата, словно страх — это то, что он может подчинить своей воле.

Я опускаюсь на колени рядом с ним и проверяю, насколько плотно все закрыто, осторожно надавливая до тех пор, пока не убеждаюсь, что воск сидит как надо. Когда я встаю, мои руки задерживаются на его плечах дольше, чем это необходимо. Я говорю себе, что я придаю ему устойчивости, хотя знаю, что это я сама ищу опору. Вместе мы пересекаем палубу по направлению к каютам под квартердеком, доски мягко скрипят под нашими шагами.

Сейбл должен быть где-то здесь. Интересно, можно ли сказать то же самое о его тени.

Расплывчатый ответ Грима на мой вопрос о том, где находится Сейбл, кажется мне неубедительным.

Верь в то, что он делает то, что должно быть сделано.

Я точно знаю, что он никогда не оставил бы свою команду одну без причины, поэтому, что бы он ни должен был сделать, это должно быть достаточно важно, чтобы заставить его отдалиться. Сейбл не отступает, когда дела становятся сложными, и он, безусловно, не оставляет других, чтобы они несли его бремя. Он никогда не был таким. Мысль о том, что он остался без присмотра, сжимается в острую, постоянную колющую боль под моими ребрами.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и толкаю дверь в каюты.

Фонари выстроились вдоль узкого коридора, их пламя раскачивается вместе с движением корабля и отбрасывает неровный свет на изношенный деревянный пол. В дальнем конце небольшое стеклянное окно, встроенное в дверь каюты Сейбла, проливает более яркий свет в проход.

— Может быть, он там, — говорю я, оглядываясь на Ларка. Страх все еще цепляется за него, это видно по плотно сжатым плечам, но он следует за мной без колебаний.

Я замедляюсь перед дверью каюты. Моя рука зависает над защелкой. Я здесь ради Найтгласса, напоминаю я себе. Я просто привожу Ларка к его отцу. И все же мой пульс учащается, когда мои пальцы смыкаются вокруг холодного железа и я толкаю дверь, открывая ее.

Каюта переполнена.

Слишком переполнена. Мужчины заполняют пространство плечом к плечу, набившись плотнее, чем позволяет комната. Любой разговор, который они вели, умирает в тот момент, когда я вхожу внутрь. Некоторые из них выглядят опустошенными, как будто у них забрали что-то существенное. Другие смотрят на меня с открытым страхом, плечи напряжены, руки сжаты в кулаки, как будто они ожидают, что я выпущу что-то, что не смогу остановить. Что-то, что они не смогут остановить.

Я осматриваю комнату, сначала в поисках Найтгласса. Затем, не желая того, ищу Сейбла, но его здесь нет. Я сглатываю, пытаясь облегчить комок, сжимающий мое горло, в то время как дверь с тихим скрипом закрывается за нашими спинами.

Найтгласс стоит у дальней стены, наполовину повернувшись ко входу. Он выглядит изнуренным так, как я никогда раньше не видела: его поза напряжена, а черты лица заострились.

Прежде чем я успеваю произнести его имя, Ларк выскальзывает из-под моей руки. Он быстро пересекает каюту и бросается к отцу. Найтгласс опускается на одно колено и в последний момент ловит его, с облегчением заключая в объятия. Ларк зарывается лицом в его грудь и начинает рыдать, его маленькое тело дрожит.

— Я здесь, я держу тебя, — воркует Найтгласс, его голос звучит тихо и уверенно.

В том, как они держат друг друга, есть что-то до боли человеческое. Эти люди — не просто пираты. Они отцы, братья, сыновья, связанные между собой не только солью и долгом, но и чем-то более темным, чего я до сих пор не понимаю до конца.

Вокруг них тени большинства мужчин не следуют за их движениями. Одна растягивается вдоль стены, вместо того чтобы оставаться у ног хозяина, другая дрейфует по потолочным балкам, ни к чему не привязанная. Мой взгляд прослеживает, как они замирают на границах света фонарей. Каждый раз, когда свет колеблется, они отступают, а затем снова приближаются.

— Я принесу еще фонарей, — говорю я дрожащим шепотом, нарушая тишину. Я разворачиваюсь на каблуках, чтобы собрать фонари, расставленные на главной палубе, и принести их внутрь, оставив лишь несколько для Грима у штурвала. Когда я возвращаюсь в каюту с последними фонарями, разговоры не стихают при моем появлении. Часть напряжения спала, и я благодарю за это моря.

Теперь, когда я уверена, что они в порядке и Ларк вернулся к отцу, мысли о Сейбле снова врываются в мой разум, вытесняя все остальное. Насколько я могу судить, он еще не в безопасности. Мне нужно его найти.

— Где Сейбл? — спрашиваю я голосом, который звучит увереннее, чем раньше, обращаясь к команде.

Найтгласс смотрит на меня и мягко сжимает плечи Ларка. Его губы сжимаются в тонкую линию, он явно колеблется, прежде чем вздохнуть.

— Девушка, лучше не ищи его. Он не в себе…

— Где… — я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю через нос, — …он?

Если он не оставил меня одну в самый темный момент моей жизни, значит, я обязана ему тем же. Мне не важно, с какими демонами он борется и почему он решил, что должен пройти через это в одиночку. Я видела, что это сделало с Ларком. Я могу лишь догадываться, что это делает с ним.

— Он на балконе у камбуза, — его слова звучат как признание.

Скомкав в руках подол своего платья, я практически лечу по узкому коридору, пока не достигаю ступеней, ведущих на камбуз. Я преодолеваю их по две за раз, а затем вваливаюсь прямо в помещение. Печь не горит. Кастрюли звенят друг о друга при движении корабля. Странно видеть комнату, когда-то полную жизни, теперь такой пустой.

Мой взгляд скользит к знакомой двери, обрамленной дубом. Покрытые налетом соли стеклянные панели не пропускают сквозь себя свет — не так, как в первый раз, когда я их увидела.

Сейбл за этой дверью.

Больше всего меня беспокоит то, что там нет света, который защитил бы его от проклятия, жестоко наложенного на него морем. Я кладу руку на железную ручку, но тяжелое присутствие за моей спиной заставляет меня замереть.

Я знаю, что он позади меня. Тень, которую я узнала и к которой привязалась — так же, как он привязался ко мне. Я вспоминаю слова Хэрроу: что я не должна признавать их присутствие, так как это удерживает их там, где они быть не должны.

Вдали от тех, с кем им положено быть.

Слезы начинают жечь глаза, пока я делаю дрожащий, медленный вдох. У меня так хорошо, так очень хорошо получалось не признаваться самой себе в том, что я осознала в тот момент, когда тень Ларка отделилась от его тела.

Что призрак — это тень Сейбла.

— Не надо… — Его голос эхом разносится по камбузу, далекий, но близкий, мягкий, но громоподобный. Я чувствую, как его присутствие приближается ко мне сзади, словно миллионы крошечных паутинок касаются моей кожи, но я не оборачиваюсь. Я не поддаюсь ему.

Я надавливаю на ручку и открываю тяжелую деревянную дверь. Снаружи морской бриз приносит запах соли и хлещет прядями моих волос по лицу. Я нахожу его с правой стороны маленького балкона; он сжимает пальцы вокруг железных перил. Его осанка не прямая и уверенная, как обычно. Напротив, он наклонился над балюстрадой, настолько напряжен, что я вижу, как перекатываются его мышцы под рубашкой, даже с того места, где стою.

Он не признает моего присутствия. Даже не поднимает головы.

— Ты… — я осекаюсь. Я даже не знаю, что ему сказать, о чем спросить. Я пришла сюда без плана, без использования хоть каких-то рациональных доводов. Все, что я знаю, — это то, что я не хотела, чтобы он был один.

Мне следовало принести чертов фонарь.

Мои глаза сканируют доски у его ног, но его движения не сопровождает никакая тень. Теперь она может быть где угодно.

— Ты в порядке? — удается произнести мне, и мой голос — не более чем шепот. Доски скрипят, когда я делаю еще один шаг к нему. Отсюда я слышу его прерывистое дыхание. Еще один шаг.

Когда моя рука касается его плеча, он вздрагивает. Не желая тревожить его еще больше, я на мгновение замираю, но не убираю руку. В том, чтобы бояться кого-то и все равно предлагать им помощь, есть неумолимая доброта, и пират передо мной сделал для меня именно это.

Он делает медленный вдох и слегка приподнимает голову.

— Ты, наивная рыбка. Ты пришла сюда, рассчитывая на что? — из него вырывается смешок. — Спасти меня? Чтобы убедиться, что я чувствую себя хорошо? Какая от этого польза, если я даже не знаю собственного имени?

Я тяжело сглатываю и позволяю взгляду скользнуть по его лицу. Темные пряди волос падают на нахмуренные брови, а под ними пустые, черные глаза смотрят в мои. Я медленно моргаю. Отводиться — значит признать, что спасать больше нечего, что видеть его таким — невыносимо.

— Почему ты не с остальными? Я…

— Пожалуйста, — цедит он сквозь зубы, глядя теперь не на меня, а на море. — Я не хочу выбросить тебя за борт. Но прямо сейчас это всё, о чем я могу думать. Поэтому, пожалуйста… — он снова делает глубокий вдох и выдыхает. — …оставь меня в покое.

Что-то внутри меня встрепенулось.

— Это то, что оно с тобой делает? — я медленно убираю дрожащую руку с его плеча. — Делает тебя жестоким? Позволяет монстру победить?

— Интересно, сколько времени понадобится, пока твое тело ударится о поверхность. Возможно, дольше, чем Эшу, — говорит он, и расчетливость в его голосе заставляет меня вздрогнуть. — Он был тяжелее тебя.

Найтгласс был прав. Он обязан быть прав. Это не он сам. Отсутствие тени делает его… другим. Словно весь свет был у него отнят. Делая поверхностные вдохи, он медленно поворачивается ко мне. Сирена внутри меня кричит и накачивает меня силой, которой некуда деться — силой, которую я не позволю высвободить, — и она разбивается о мою волю, словно дрожащие волны, снова и снова. Беги, кричит она. Беги.

Но я не бегу. Я вскидываю подбородок и встречаю его взгляд.

— Ты думаешь, что не достоин спасения, — шепчу я, и на короткое мгновение в его глазах мелькает колебание. — Но я знаю тебя. Я знаю твою тень. И у нее нет ничего общего с мужчиной, который сейчас стоит передо мной.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — говорит он сквозь сжатые зубы, каждое слово взвешено. — И ничего не знаешь о моей тени.

— Я знаю более чем достаточно.

Тишина опускается между нами. Море простирается под кормой, темное и бесконечное. Его дыхание каким-то образом синхронизируется с моим, наши грудные клетки поднимаются и опускаются в одно и то же время. Когда я бросаю взгляд в сторону, я вижу темную фигуру, затаившуюся за деревянной дверью. Я знаю, что это проклятие заставляет тени отделяться, но все равно хочу кричать на него за то, что он это делает.

Затем свет меняется.

Сначала это почти незаметно. Бледный сдвиг на самом краю горизонта. Солнце здесь не встает, по крайней мере, не до конца, но оно пробивается ровно настолько, чтобы вскоре приглушенное сияние разлилось по воде.

Сейбл напрягается, когда свет достигает его лица, заставляя кожу золотиться. Я встаю рядом с ним, чтобы иметь возможность поддержать его, если вдруг я ему понадоблюсь.

Доски у его ног темнеют по мере того, как тень возвращается на свое место. Она собирается под ним, словно дым, обвивающий лодыжки, прежде чем окончательно успокоиться — медленно и тихо, как пепел, падающий с неба после лесного пожара. Когда исчезает последний завиток тьмы, он выдыхает и ослабляет хватку на перилах.

Никто из нас не говорит. Он не просит меня остаться, а я не ухожу. Мы продолжаем стоять бок о бок, плечом к плечу, пока корабль движется дальше, и света хватает ровно настолько, чтобы море отпустило его из своей хватки.