Тепло солнца наполняет мое лицо сонливостью, и впервые за долгое время мне снится дом. Для меня он значил совсем не то же самое, что для остальных сирен нашей стаи. Пока они жили под водой, в темных пещерах затонувшей горы, моя жизнь проходила над поверхностью. Во сне я лежу на маленьком скалистом острове, выступающем из воды, и позволяю солнцу окутать меня своими нежными, теплыми объятиями, прежде чем мать начинает отчитывать меня за то, что я провожу здесь так много времени. Ее лицо предстает передо мной настолько отчетливо, что мне хочется вернуться назад — только чтобы увидеть ее снова. Хотя бы еще один, последний раз.

Я моргаю, и окружающий мир проявляется слоями золотистого, яркого света. Я приподнимаюсь, упираясь ладонями в дерево, пораженная теплом, просачивающимся в мои ладони. «Ноктис» покачивается подо мной в медленном, мерном ритме, который грозит убаюкать меня снова.

Я подаюсь вперед и смотрю за перила.

Внизу расстилается море, гладкое, как стекло. За кормой нет ряби, нет белого пенистого следа там, где корпус должен был бы рассекать поверхность. Вода почти не движется. Вместо этого она мерцает, бледная и блестящая, переливающаяся разными цветами, стоит мне наклонить голову. Она кажется мелкой и бесконечной, отражая небо оттенками, напоминающими внутреннюю сторону раковины морского ушка. Синие, розовые и зеленые цвета перетекают друг в друга. Они сияют и меняются в зависимости от того, как падает свет.

Только взглянув на море, я понимаю: мы не движемся.

Хмурясь, я обнаруживаю спящего пиратского капитана рядом с собой. Мы все еще на том самом маленьком балконе над морем, и, кажется, каким-то образом мы уснули. Должно быть, я очень устала после того, как использовала свою песню на тени Ларка, учитывая, насколько опустошенной я себя чувствовала потом. Я не привыкла использовать столько силы за раз.

Сейбл прислонился спиной к стене, его голова опустилась на грудь. Темные кудри свободно свисают, отбрасывая тень на его загорелую кожу, закрытые глаза и нелепо длинные, красивые ресницы. Приятно знать, что он так сладко спит после того, как пригрозил выбросить меня за борт.

Я кряхтя поднимаюсь и расправляю складки платья. Он самый упрямый, иррациональный пират из всех, кого я встречала. Заперся здесь, даже без свечи, потому что считает себя недостойным спасения, потому что думает, что никому нет дела до того, что с ним случится.

Так быстро вставать было плохой идеей. Меня накрывает головокружение, и я хватаюсь за перила, чтобы устоять на ногах. Ноющая боль в конечностях заставляет меня согнуться, и я делаю глубокий вдох, стараясь заземлиться и справиться с тупой болью. Теперь, когда Сейбл в безопасности — по крайней мере, на данный момент, — меня захлестывает чувство предательства. Не могу поверить, что он не доверял мне настолько, чтобы рассказать о своей тени.

Чья-то рука касается моей поясницы.

— Риса, ты… — начинает он, но я обрываю его.

— Я в порядке. А ты? — я поворачиваюсь к Сейблу, который теперь стоит рядом со мной, и вздыхаю. — У меня больше нет ни малейшего желания играть в притворство.

Его брови слегка хмурятся, затем он медленно убирает руку с моей спины. — Притворство?

— Да, — говорю я. — Притворство, что ты не проклят, что ты не умрешь, если не снимешь это проклятие.

Мое дыхание сбивается, и я медлю перед тем, как произнести следующие слова: — Или что призрак, о котором ты меня предупреждал, — это не твоя собственная тень.

Сонливость, которая еще мгновение назад была видна на его лице, мгновенно исчезает, словно я только что вылила на него ведро ледяной воды. Он моргает, открывает рот и снова закрывает его. Я скрещиваю руки на груди, ожидая его защитной речи. Ожидая, что он будет отрицать то, о чем, как я только что раскрыла, мне известно.

Но он этого не делает. Он едва ли шевелит хотя бы мышцей.

— Так я и думала, — шепчу я. — Ты хоть рассматривал возможность рассказать мне?

Его челюсть сжимается. — Рассматривал.

Я вскидываю подбородок. — И?

— И это бы всё усложнило.

Я бы сказала, что сейчас всё тоже весьма усложнилось. Я действительно думала, что мы с ним начали становиться кем-то большим, чем просто вынужденными союзниками, большим, чем друзья. Я уверена, у него были свои причины не говорить мне правду, но я не могу не чувствовать укол в сердце из-за того, что он мне не доверяет. И прямо сейчас эта боль подпитывает гнев, который я совсем не хочу на него обрушивать.

Глубоко вздохнув, я смотрю на него с недоверием. — Конечно. Какая же я неосторожная. Мои вопросы о твоей тени были бы ужасно неуместны.

— Я имел в виду не это.

— Нет? — я делаю шаг ближе, мой голос теперь звучит тише. — Потому что с моей точки зрения, это выглядит так, будто ты решил, что проще позволить мне спотыкаться в темноте. Проще, чем признаться, что человек, которому я училась доверять, становится кем-то другим, когда его тень исчезает. Почему ты не доверился мне в этом?

— Потому что… — он вздыхает, затем запускает руку в волосы, — я не хотел подвергать тебя риску.

Я смеюсь — это хрупкий, ломкий звук, который удивляет нас обоих. — Ты угрожал убить меня.

Его глаза вспыхивают. — Я бы никогда…

— Ты это сделал, — перебиваю я. — Ты стоял там и гадал, сколько времени понадобится моему телу, чтобы удариться о поверхность.

Он замирает, и на его лице что-то мелькает. Замешательство. Неуверенность. Трещина в той уверенности, которую он обычно носит как доспехи.

— Я не… — он медленно выдыхает. — Я помню смутно.

Это слово тяжело ложится между нами.

Смутно.

Это то же самое слово, которое использовала тень, когда я спросила её, хорошо ли она знает капитана. О, моря, я была так слепа.

— Ты не помнишь, — говорю я тихо, и слезы застилают мне глаза. — Совсем ничего?

Его молчание подтверждает это.

— Значит, ты не помнишь, как помогал мне, — продолжаю я, мой голос звучит тверже, чем я себя чувствую. — Не помнишь, как подарил мне это платье. Или как вытащил меня из пучины, когда я тонула. Ты не помнишь, как держал меня той ночью, когда я узнала о проклятии.

Его взгляд опускается на мое горло, затем на губы, словно он ищет что-то, что не может до конца уловить.

— Я помню лишь ощущения, — говорит он спустя мгновение. — Как будто это сон, который ты не можешь вспомнить после пробуждения. Я знал, что моя тень тянется к тебе, поэтому старался держаться на расстоянии, пытался не дать ей ускользнуть. Но я потерпел неудачу. Я знаю, что потерпел неудачу, потому что за последние несколько недель я помню только те моменты, что провел с тобой.

У меня сжимается грудь. Он не помнит. Если то, что он говорит, правда, и он не может вспомнить моменты, которые я провела с его тенью, это меняет… всё. Боль в моем сердце немного утихает, а затем становится еще сильнее. Не из-за гнева, а из-за того, что мне его жаль. Я не могу представить, каково это — видеть на мне изумрудное платье и не помнить, как ты его мне подарил, а лишь осознавать, что это, должно быть, сделала твоя тень. Или видеть, как я узнаю о проклятии, и вспоминать лишь ощущение того, как я держу меня в своих объятиях.

— На том пляже, — продолжает он. — Когда ты спросила меня о проклятии, моя тень ускользнула. Я не помню, что я говорил тебе или что сделал, Эрис. Вот почему я пришел проверить тебя, чтобы убедиться, что ты в порядке. Ты знаешь, каково это? Терять свою память, терять себя?

Узел затягивается у меня в горле, когда я сглатываю. Я не знаю. Но я знаю, каково это — терять контроль над собой. Становиться тем, кого ты не узнаешь.

Я снова делаю шаг ближе, притягиваемая к нему вопреки самой себе, достаточно близко, чтобы чувствовать его жар, напряжение в том, как он держится, стараясь оставаться неподвижным.

— Ты мог бы рассказать мне, — говорю я, теперь уже тише. — Мог бы довериться. Ты правда думаешь, что я могу справиться со своим собственным монстром, проклятиями и охотниками, но не с тобой и твоей тенью? Мы могли бы нести эту боль вместе, Сейбл.

— Я знаю, — шепчет он, и его голос срывается. — Прости меня, Эрис. Ты все еще была моей пленницей, когда впервые встретила мою тень, и я не мог сказать тебе тогда. Но потом…

Мое дыхание перехватывает. Это первый раз, когда кто-то из нас признает, что каким-то образом, между водоворотами, танцами в тавернах и встречами с сиренами на скрытых маленьких пляжах, что-то между нами изменилось. Что он, возможно, даже больше, чем просто друг.

— Потом?

Его рука приподнимается, затем колеблется, зависая рядом с моей рукой, словно он не доверяет себе, боясь коснуться меня. Сдержанность в этом жесте заставляет мое дыхание участиться, как морские волны.

— Потом я начал видеть тебя иначе, — говорит он. — Я видел твою боль, видел, кто ты за этими сверкающими чешуйками. Я видел, как ты начала заботиться обо мне, о команде. Я знал, что если ты когда-нибудь узнаешь, ты не будешь держать дистанцию. Ты попытаешься спасти меня, поэтому я не сказал тебе. Я пытался защитить тебя, — говорит он низким голосом, и его палец на мгновение касается его груди, — от меня самого.

Я прикусываю губу, обдумывая его слова. Может быть, он прав. Я бы преследовала его, убеждалась бы, что он не остается один всякий раз, когда его тень ускользала. Но этот выбор должен был оставаться за мной.

Я качаю головой. — Не тебе решать, от чего мне нужна защита. Это не твое бремя.

Что-то в его выражении лица ломается, совсем чуть-чуть. Его дыхание сбивается, и атмосфера в пространстве между нами кажется заряженной, опасной и хрупкой.

— Ты не понимаешь, во что я превращаюсь, — говорит он. — Какая участь меня ждет.

— Я видела это, — отвечаю я. — Прошлой ночью. И я все еще здесь.

Его глаза темнеют, в них проскальзывает что-то противоречивое. Должно быть, ему нелегко — не помнить того, что он делал и говорил мне.

— Ты прогнал меня, Сейбл. Ты не просто выбросил меня за борт, — продолжаю я, теперь дыша тяжелее. — Даже когда твоя тень исчезла, ты узнал меня. Я не думаю, что ты причинил бы мне вред.

Он отводит взгляд, в сторону открытого, спокойного моря. Сглатывает, затем хмурится, словно ему трудно поверить в то, что я говорю. Я медлю, а затем тянусь к его руке. Его пальцы грубые, но мне все равно. Даже ни капли не важно.

— Я доверяю тебе, — шепчу я и провожу большим пальцем по тыльной стороне его ладони, заверяя, что не уйду.

Не сейчас.

Никогда.

— Тебе не стоит, — говорит он и резко поворачивается ко мне снова, солнечный свет ловится в его серых глазах. Его грудь теперь вздымается чаще, напряжение свернулось внутри него пружиной, свободная рука сжата в кулак. Но он не убирает мою руку от своей. Вместо этого он переплетает свои пальцы с моими, и кажется, будто тысяча маленьких волн разбивается о берег моего сердца.

— Тогда сделай что-нибудь, что заставит меня уйти, — говорю я, вскидывая подбородок и встречая его взгляд. По правде говоря, я не уверена, что он мог бы сделать такого, чтобы я действительно ушла. И, судя по интенсивности его взгляда, он, возможно, пришел к такому же выводу. Его взгляд на мгновение падает на наши соединенные руки, затем снова поднимается. Я прослеживаю этот путь, и мой пульс вновь сбивается при виде его пальцев, переплетенных с моими. Когда он медленно проводит языком по губам, мои глаза перемещаются на его рот, и я забываю, как дышать.

Он не заставляет меня уйти.

Вместо этого он сокращает последний дюйм пространства между нами. Воздух кажется плотным и наэлектризованным, как в мгновение перед тем, как разразится буря. Мне следовало бы отстраниться. Следовало бы сказать что-то еще.

Я этого не делаю.

Первое же прикосновение его губ к моим вырывает у меня легкий вздох — звук срывается с губ раньше, чем я успеваю его остановить. Жар распространяется по телу слишком быстро, лишая меня чувствительности, так что я перестаю ощущать землю под ногами. Я подаюсь всем телом навстречу ему, и хотя мой разум кричит мне остановиться, я ничего не могу с собой поделать. Я не в силах сопротивляться. Я целую его.

Кажется, именно этого он и ждал. Он кладет одну руку мне на поясницу, а другую убирает с моей руки, запуская пальцы в мои волосы. Он прижимает меня к себе вплотную. Он на вкус как соль, дым и что-то, присущее только ему, и этот вкус вырывает из меня звук, который я не узнаю как свой собственный.

На мгновение вокруг не остается ничего. Ни моря. Ни теней. Ни того, о чем он мне не рассказал, ни того, что мы не знаем, как исправить. Есть только то, как мое тело откликается на него, словно оно всегда было создано для того, чтобы быть прижатым к нему.

Когда мы отстраняемся друг от друга, мое дыхание неровное, а губы покалывает. Мысли кружатся в тумане, размытые и совершенно бессвязные. Интересно, так ли это — быть очарованной песней сирены, а затем быть вырванной обратно в реальность в тот миг, когда она затихает.

— Я был глуп, — бормочет Сейбл, касаясь своим носом моего, его дыхание обжигает кожу.

Я не свожу глаз с наших ног, пока не в силах вымолвить ни слова. — М-м?

— Я был глуп, — шепчет он, его темные брови слегка сходятся на переносице, — думая, что смогу сопротивляться сирене.

— Что…

Он снова целует меня. На этот раз увереннее, его губы с силой прижимаются к моим. Это ощущается одновременно честно и отчаянно, словно признание человека, который наконец позволил себе чувствовать. Позволил себе поддаться своим желаниям. Его губы мягкие и твердые, и я запускаю руки в волосы на затылке, заставляя его простонать в поцелуй.

Я целую капитана Сейбла Кроу.

Снова.

Когда я собираюсь прервать поцелуй, чтобы вдохнуть воздуха, он отстраняется и упирается своим лбом в мой.

— Прости меня, — шепчет он, и его голос срывается.

— Тебе не за что извиняться, — заверяю я его и откидываюсь назад, чтобы видеть его как следует.

Мужчина передо мной выглядит раздираемым противоречиями, мышцы его челюсти напряжены, брови сведены к переносице. Ни следа привычной самоуверенности или самодовольства. Я пытаюсь заглянуть ему в глаза, но он отводит взгляд, глядя вместо этого на море.

— Я обязан, — бормочет он и выпускает меня, его руки разглаживают ткань моего платья, словно он хочет стереть все следы того, как позволил себе забыться. Того, как потерял контроль. — Потому что я обещал себе никогда не переходить эту черту с тобой. И все же я просто не смог сдержаться. Ты заслуживаешь лучшего, любовь моя. Кого-то цельного. Без проклятия. Без тени.

Он как никогда ошибается. Мы оба не цельны, оба сражаемся со своими внутренними монстрами. Может быть, мы — два осколка, которые подходят друг другу так идеально, что даже само море переплело наши судьбы. Но он, кажется, так не думает. У меня возникает чувство, теперь более острое, чем когда-либо, что он уже поставил на себе крест. А вместе с тем — поставил крест и на нас.

Сейбл переминается с ноги на ногу, затем запускает руку в волосы, взъерошив их еще сильнее. Мое молчание, должно быть, заставляет его нервничать.

— Ты ничего не скажешь? — спрашивает он наконец, поднимает руку в мою сторону и тут же опускает ее.

Я сглатываю комок, вставший в горле, чувствуя, как глаза наполняются влагой. Я стараюсь не моргать, чтобы слезы не пролились. Я не хочу плакать, не сейчас.

— В следующий раз, когда поцелуешь меня, убедись, что после этого я не буду чувствовать, будто ты об этом жалеешь, — говорю я, и мой голос — не более чем шепот, но мне кажется, будто я только что прокричала это ему в лицо. — И делай это только в том случае, если ты готов бороться за себя. За нас.

Сейбл прочищает горло и отступает. Я смотрю, как он поворачивается ко мне спиной и уходит, не сказав ни слова, и тепло исчезает с тех мест, где он касался меня в последний раз. Внезапно балкон кажется намного больше, чем раньше, и единственное, чего я жажду — это вернуться в свой сон, на тот маленький островок над самой водой.