Вместе с темнотой приходит тишина.

Найтгласс проходит среди матросов, раздавая пчелиный воск, и каждый из них грубыми пальцами заталкивает его в уши. Никто не говорит. Никто не смотрит на меня. Я не могу понять, продолжают ли они переваривать то, что я сделала с Крысом, или же грядущая угроза вытеснила все остальное.

Я чувствую их прежде, чем вижу.

Магия в воде несет в себе знакомую тягу, настолько близкую к моей собственной, что грудь сжимается от узнавания. Я медленно подхожу к леерам и наклоняюсь через них, стараясь не перевешиваться слишком сильно. Поверхность под нами вздрагивает, а затем в одно мгновение вновь разглаживается, словно ее ничто не тревожило.

Вдалеке нарастает гул — слабый, древний, едва слышный над самой водой. Я задерживаю дыхание, пока он не перерастает в песню. Сначала звучит один голос, затем присоединяется другой, потом еще один и еще… пока их не становится слишком много, чтобы сосчитать. Они сплетаются воедино, заполняя воздух вокруг корабля, окружая нас своей опасной песней. Я осматриваю палубу в поисках признаков того, что это воздействует на команду. Что воск не сработал так, как они рассчитывали.

Пираты стоят на своих местах. Некоторые слегка покачиваются в такт движению «Ноктиса», застряв где-то между реальностью и трансом. Другие стоят неподвижно, сжав челюсти и кулаки, и лишь воск в ушах удерживает их на ногах. На меня, как на сирену, их песня не действует, но на них — еще как.

— Уходите внутрь! — кричу я, и мой голос эхом разносится по палубе. Я не знаю, слышат ли они меня из-за пения или через воск, но это все, что я могу сделать.

Они медлят, затем начинают двигаться, уводя охваченных песней товарищей под квартердек, в каюты. Я выдыхаю, не осознавая, что все это время сдерживала дыхание, пока палуба постепенно пустеет. У штурвала остается только Грим, его глаза устремлены в темную воду впереди.

Даже с залепленными ушами сопротивляться песне нелегко. Я вижу это по нему: его внимание то ускользает, то возвращается, словно он борется за что-то, что постоянно ускользает из его рук. Пытается удержать сознание. Позади него стоит темная фигура, руки за спиной. Он кладет одну руку на плечо Грима, словно подбадривая его. Грим вздрагивает от прикосновения, но не оборачивается. Его угольно-черные глаза находят мои, и я узнаю в нем своего призрака.

Я слегка киваю ему, и он отвечает тем же, не проронив ни слова.

Вода снова волнуется, на этот раз ближе. Я еще раз перегибаюсь через перила и вглядываюсь в темноту.

Будь храброй.

Голос моей матери всплывает в памяти, словно воспоминание, поднятое из глубин сознания. Я расправляю плечи. Я не боюсь своих сородичей и не позволю им растерзать этот корабль.

— На этом корабле есть ребенок! — кричу я в пустоту, и гнев горячей волной разливается в груди. Я знаю, они слышат меня. — Отступите. Дайте нам пройти.

Пение запинается и обрывается так внезапно, что мой пульс подскакивает. На краткое мгновение мне кажется, что они действительно позволят нам пройти. Но песня вспыхивает вновь, громче, чем прежде. Сильнее. Я сжимаю пальцы в кулаки, глубоко вдыхаю носом и заставляю себя стоять твердо.

Бах.

Люк позади меня с грохотом распахивается и бьется о палубу. Кто-то спотыкается на ступенях и падает на доски, хватая ртом воздух, ладони плашмя прижаты к дереву.

Он поднимает взгляд.

— Ларк, — шепчу я, уже бросаясь к нему. У него нет ни единого шанса против песни сирен темных вод. Они слишком могущественны. Слишком властны.

Его глаза дико мечутся, скользя по фонарям, словно не могут ни на чем сфокусироваться. Он дышит слишком часто, дыхание перехватывает в горле, на щеках блестят слезы. Когда ему наконец удается сделать полноценный вдох, он срывается на рыдание.

Он в ужасе.

Я опускаюсь на колени и прижимаю его к груди, обхватывая руками его дрожащее тело.

— Тш-ш, — говорю я, перебирая пальцами его волосы. — Все хорошо. Я здесь.

Я бросаю взгляд на открытый люк, а затем на квартердек. Найтгласс не последовал за ним, что тревожно, учитывая, как сильно он обычно оберегает сына.

— Ничего не хорошо, — всхлипывает Ларк, вцепляясь в ткань моего платья. Его слова вызывают слезы и у меня. В этот момент я понимаю, почему они нас боятся. Почему пираты видят в моем роде неких врагов. Сирены не знают милосердия. Они не отступают.

— Мне плохо, — шепчет он. — Что-то не так.

Не выпуская его из объятий, я проверяю его уши. Воск на месте, уши надежно защищены. Хвала морям, даже думать не хочу, насколько хуже ему было бы без него. Осторожно я веду его к ближайшей бочке и сажусь рядом. На бочке стоит фонарь, отбрасывающий небольшой круг света, который едва пробивается сквозь тьму, обступившую нас со всех сторон.

— Ты в безопасности, — тихо говорю я, хотя не уверена, слышит ли он меня вообще. Я провожу большим пальцем по его щеке, предлагая слабую улыбку, надеясь убедить его, что все будет хорошо.

Его брови хмурятся, он едва заметно кивает, но глаза продолжают блуждать мимо меня, к границам света. Каждый раз, когда фонарь качается, его плечи снова напрягаются.

И тут я замечаю.

Когда фонарь сдвигается, тень бочки вытягивается и скользит по палубе, так же как и моя. Но тень Ларка не следует за ними. Она застывает у его ног — темнее остальных, неподвижная, несмотря на игру света. Нахмурившись, я опускаюсь ниже, чтобы рассмотреть ее внимательнее.

Тень Ларка дергается. Она не подчиняется качке корабля, не движется за фонарем и даже не имитирует движения самого Ларка. Она живет собственной жизнью. Я крепче сжимаю его плечо и притягиваю ближе, пытаясь утешить, в то время как страх пробирается и в мою душу.

Это не имеет никакого отношения к песне сирен.

Холод разливается у меня в животе, когда фигура у его ног начинает истончаться, вытягиваясь вверх и медленно отделяясь от его сапог. Ларк издает судорожный вдох, его пальцы впиваются в мой рукав, все тело снова каменеет.

— Нет, — шепчет он, и в его голосе нарастает паника. — Нет, нет, нет…

Тень медленно приподнимается, словно колеблясь, будто не уверена, позволено ли ей отделиться или нет. Она вырастает прямо из досок, удлиняется, обретая форму, пока наконец не замирает перед нами. В облике мальчика, очень похожего на того, что прижался к моему боку. Его более темный контур. Края фигуры дрожат, как дым в неподвижном воздухе, подернутые слабым серебристым оттенком.

Ларк издает надломленный звук.

— Я не… — его дыхание сбивается, когда он находит мои глаза — широко открытые, полные первобытного ужаса. — Мне так плохо.

В нем теперь есть что-то иное. Его глаза кажутся более пустыми, чем прежде — полный контраст с тем увлеченным и по-настоящему пылким пиратом, которого я успела узнать.

Я прижимаю его к себе сильнее, одна моя рука скользит к его затылку, и в этот момент я чувствую, что единственное, чем могу утешить его, — это быть рядом. Когда я поднимаю взгляд на фигуру, стоящую перед нами, я наконец осознаю. Тень медленно моргает, словно собственное существование тяготит ее так же, как и Ларка.

Они не призраки.

Они — тени.

И они принадлежат команде.

Эта мысль рассыпается на дюжину других, прежде чем я успеваю ее остановить. Проклятие, о котором я так и не узнала. Добрый призрак. Сейбл. Фонари, которые, кажется, следуют за ним повсюду. Я отгоняю эти мысли, пока Ларк рыдает рядом со мной. Что бы все это ни значило, я разберусь с этим позже.

— Посмотри на меня, — шепчу я, и мой голос остается твердым, даже несмотря на то, что грудь сжимается от боли. — Ты здесь. Ты дышишь.

Тень смещается рядом с нами, и мой пульс подскакивает в ответ. Сирена внутри меня встрепенулась, когда тень начала бродить по палубе, словно кого-то ища. Я возвращаю внимание к Ларку. Он смотрит на свою тень, его лицо уже покрыто потом. О, моря, должно же быть что-то, что я могу сделать, чтобы помочь ему.

Идея ударяет меня, как порыв штормового ветра. У меня есть способность успокоить его — сила, чтобы сделать это. Дрожащими руками я извлекаю воск из его маленьких ушей и откладываю в сторону, на доски, на случай, если он снова понадобится. Он смотрит на меня, все еще заметно потрясенный, а я дарю ему мягкую улыбку.

— Я спою тебе песню, — шепчу я. — А ты сосредоточишься на мне. Только на мне. Не поддавайся зову сирен, понимаешь?

Он колеблется, и глубокая складка залегает между его светлых бровей. В его глазах проступает нечто мягкое, и он коротко кивает мне. Я беру его ладони в свои и поглаживаю их большим пальцем, прежде чем сделать медленный вдох. Гул за ребрами оживает, и я подавляю им разгорающийся в животе пожар страха. Я знаю, на что способна, если не буду осторожна. Вспышкой в сознании проносится образ Крысы, ослепительно яркий: он в трансе перелезает через перила, а затем — пустое, мертвое пространство, откуда он сорвался. Но в этот раз я буду полностью контролировать ситуацию.

Я полностью контролирую себя.

Я высвобождаю лишь одну нить своей силы и позволяю гулу звучать в полную мощь. Глаза Ларка расширяются от узнавания, когда звук проникает ему в уши, и мышцы его лица почти мгновенно расслабляются, перетекая в покой. Гул превращается в песню. Я хорошо помню слова, ведь мама часто напевала мне эту колыбельную, когда я не могла уснуть.

Она сидела у скал недалеко от берега, гладя мои волосы, еще влажные после дня, проведенного в воде. Большую часть ночей она оставалась со мной, пока мои веки не становились слишком тяжелыми, чтобы держать их открытыми; ее голос и прикосновения были единственным, что удерживало тьму на расстоянии. Я всегда была измотана, но это никогда не мешало мне пытаться не отставать от стаи. Отец научил меня разводить маленький костер, и я спала рядом с ним, а тепло прогоняло холод, который цеплялся ко мне после моря. Песок подо мной был достаточно мягким, хотя я никогда не задумывалась об этом. Я лежала там, глядя на пляшущие языки пламени, слушая шум волн и ожидая прихода нового дня.

Воспоминание помогает мне легко придать колыбельной нежное и сладкое звучание. Сирена внутри меня скребется, отчаянно пытаясь взять верх, но в этот раз я ей не позволяю.

Это стоит мне огромных усилий и энергии. Мои мышцы напрягаются, когда сила внутри раздувается, пытаясь вырваться наружу. Она горячая, она качает по венам, словно густое тяжелое масло, отчего конечности наливаются тяжестью, и двигаться становится трудно.

Но это стоит того. Это работает. И работает отлично. Ларк медленно сворачивается калачиком в моих объятиях, его тело больше не дрожит, оно обмякло и расслабилось. Я сохраняю голос нежным, бережно пропуская пальцы сквозь его мягкие волнистые волосы.

Там, перед нами, его тень шевелится.

Я смотрю на нее с изумлением, продолжая колыбельную. Кажется, она не так напугана, как Ларк. Она не дрожит и не скулит, но все же выглядит какой-то беспокойной: мерит шагами пространство взад-вперед, тени вихрятся и волочатся за ней, когда она движется. Словно она не знает, куда пойти или что делать. Тень прекращает ходить, медленно-медленно поворачивает голову в мою сторону, затем склоняет ее — точно так же, как Ларк, когда его что-то слегка озадачивает.

Она смотрит на меня так, будто узнает, кто я, а затем моргает.

Раз.

Потом еще раз.

Он делает осторожный шаг вперед, затем еще один, приближаясь к нам с той же детской нерешительностью, что была свойственна самому Ларку. С каждым шагом тьма, окружавшая его, не расползается, а напротив — втягивается внутрь. Когда он оказывается рядом с Ларком, я не прерываю свое гудение. Я продолжаю петь, ровно и уверенно, вытягивая еще одну нить из внутренней силы. В этот момент я осознаю, что пою уже не только для Ларка, но и для его тени. Песня не просто успокаивает ее, она словно призывает ее вернуться туда, где ей положено быть.

Мои глаза расширяются: тень подается вперед, вливаясь обратно в тело Ларка. Оно слегка вздрагивает, принимая ее в себя, как легкие принимают первый вздох после долгого удушья. Края серебристого силуэта растворяются. Тьма просачивается в его грудь, в ноги, ускользает под кожу и в кости, пока на палубе не остается ничего, кроме тусклого света фонарей.

Каждый инстинкт велит мне не останавливаться, удерживать песню, давить дальше, будто стоит мне замолчать — и все вернется назад. Я чувствую, как тень Ларка все еще проверяет границы моей власти, и боюсь, что она вырвется, если я ослаблю хватку. Поэтому я не ослабляю. Я давлю, черпая все больше силы, заставляя песню звучать глубже, чтобы не просто вернуть тень Ларку, но привязать ее к нему. Наконец сопротивление слабеет, и кажется, будто две половины, которые раньше тянули в разные стороны, выравниваются, становясь единым целым.

Ларк делает один длинный, судорожный вдох, и мое пение обрывается. Его рука взлетает к груди, он словно оживает — мальчик и его тень стали одним целым. Он оглядывает себя, затем палубу, его глаза широко открыты и полны растерянности.

Пространство у ног Ларка больше не пусто. Его тень лежит там, где ей и положено, плоская и послушная, повторяя очертания его маленького тела. И, что важнее всего, она синхронизирована с его движениями: ее рука отступает от тени моего платья, когда Ларк неуверенно разжимает пальцы, отпуская мою одежду.

— Видишь, — шепчу я, целуя его в висок. — Все хорошо. Ты в порядке. Все на своих местах.

Он не отвечает, но я этого и не жду; видеть, как он успокаивается и становится прежним, — для меня достаточно. Когда я поднимаю взгляд на штурвал, Грим смотрит на меня, поджав губы и нахмурившись, словно безмолвно задает вопрос, на который у меня нет ответа.

Только сейчас я замечаю тишину вокруг. Больше нет пения, нет плеска волн о борт, а когда я вглядываюсь в темную поверхность воды, она кажется неестественно неподвижной. Мои пальцы слегка сжимаются на спине Ларка. Сирены темных вод определенно не позволили бы нам просто так пройти мимо, и все же на воде нет даже ряби, которая выдала бы их присутствие.

Я бросаю взгляд на рулевого, затем поднимаю руку и жестом прошу Грима вынуть воск из ушей.

— Когда они перестали петь? — кричу я, и мой голос разносится над палубой, пока я продолжаю медленно и размеренно гладить Ларка по спине, чтобы успокоить его.

Грим вытаскивает воск, прячет его в карманы, выпрямляется и снова кладет руки на штурвал.

— Похоже, они отступили, когда ты начала петь, — говорит он, не отрывая взгляда от курса. — Может, они проявили милосердие, потому что ты — одна из них, или потому что услышали Ларка.

Сглотнув, я снова перевожу взгляд на воду, словно ожидая, что кто-то из них вот-вот покажется на поверхности. Возможно, они действительно ушли. Они — сирены, самые жестокие из нашего рода, но я точно знаю: мы не убиваем без причины и у нас есть сердце, во что бы там ни верили моряки.

— Заткни уши обратно, — говорю я тише, хотя тревога не покидает меня; мой взгляд на мгновение задерживается на темной глади рядом с нами, прежде чем я заставляю себя отвернуться. — Это не стоит риска.

Я поудобнее перехватываю Ларка, надежнее устраивая его вес у себя на груди, и поворачиваюсь к каюте.

— Я отнесу его внутрь.

Грим кивает, достает воск из карманов и снова вставляет его в уши.

Я думаю о том, где сейчас его тень и какую цену платят эти люди, теряя их. Но один вопрос перевешивает все остальные, разрастаясь в моем сознании, словно неуправляемое пламя:

Что я только что сделала?