Я замерла. Его губы всё ещё касались моих пальцев, на которых холодело кольцо, купленное Витей в ломбарде десять лет назад, когда мы ещё верили, что справимся со всем. А теперь чужой мужчина целовал мои костяшки, и я не могла отнять руку. Не хотела. Это было первое прикосновение за долгое время, в котором не было ни требования, ни упрёка, ни привычки. Только тепло.

Я почувствовала, как к щекам приливает краска. Горячо, стремительно — так, будто мне снова двадцать и я не умею скрывать смущение.

— Что… что вы делаете? — выдохнула я, заикаясь на каждом слове. Голос дрогнул и куда-то провалился.

Он не выпустил мою руку. Только поднял глаза — и в них, при свете свечей, плясали те самые огоньки, от которых у меня внутри всё переворачивалось.

— Не знаю, — ответил он и пожал плечами с той же невозмутимостью, с какой покупал особняк. Уголок губ дрогнул в ухмылке — мягкой, тёплой, без тени насмешки. Большой палец медленно гладил мои костяшки, выписывая круги, от которых у меня бежали мурашки куда-то под рукав платья. — Возможно, мне просто хотелось вас порадовать.

— Порадовать? — я нервно усмехнулась. — Целуя руки?

— Ну да. Когда вам в последний раз целовали руки?

Я открыла рот и закрыла. Вопрос повис в воздухе. И ответ был… никогда. Витя не целовал мне руки. Он вообще редко целовал меня после того, как родился Митя. В щёку на бегу, в макушку, когда я болела, — и то по привычке. А вот так, сидя напротив, глядя в глаза, — никогда.

Роман понял всё без слов. И кивнул — не мне, скорее себе.

— Расскажите мне о себе, — попросил он, отпуская мою руку, но не отстраняясь. — Что-нибудь простое. Какое у вас хобби?

— Хобби? — я заморгала. — У меня двое детей, ипотека, работа и муж, который… — я осеклась. — Простите. Это не то, о чём говорят в ресторане.

— Именно то, — спокойно возразил он. — Но всё-таки — хобби. То, что вы делаете только для себя.

Я задумалась. И вдруг осознала, что понятия не имею, что ответить. Когда я в последний раз делала что-то только для себя? Не для детей, не для мужа, не для дома? Даже поход в парикмахерскую превращался в логистическую операцию, а не в удовольствие.

— Раньше я коллекционировала открытки, — сказала я неуверенно. — Смешные такие, винтажные. С видами городов, где никогда не была. Ещё в студенчестве. У меня целая коробка где-то на антресолях.

— Открытки, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Это мило. И очень в вашем духе.

— Почему вы так решили?

— Потому что женщина, которая хранит открытки с городами, где никогда не была, — мечтательница, — он чуть подался вперёд, облокотившись на стол. — А мечтательницы редко живут так, как заслуживают. Они всё время откладывают главное на потом.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то разворачивается. Тихо, осторожно, словно цветок, который забыли полить и вдруг вспомнили.

— Вы странный, — сказала я беззлобно. — Богатый холостяк, который мог бы сейчас быть где угодно и с кем угодно, а вместо этого сидит здесь и спрашивает меня про открытки.

— Богатый холостяк, звучит как диагноз, — усмехнулся он. — Но да, я здесь. И мне интересно.

Мы замолчали. Официант принёс устриц на колотом льду. Я не ела устриц сто лет. Кажется, вообще никогда. Но взяла одну и, неожиданно для себя, улыбнулась.

— Знаете что, — сказал Роман, глядя, как я неловко орудую вилочкой, — это уже неплохое начало. Хобби, которое вы только что вспомнили. Может, завтра вспомните что-то ещё.