Шампанское оказалось ледяным и колючим — именно таким, какое нужно, чтобы привести мысли в порядок. Я сделала глоток, чувствуя, как пузырьки лопаются на языке, и посмотрела на Романа поверх бокала. Он не отводил взгляда. И это сбивало с толку. Я отвыкла, чтобы на меня так смотрели. Не оценивающе, не с упрёком, не с пьяной претензией. А просто — с интересом.

— Можно вопрос? — спросила я, ставя бокал на белую скатерть.

— Валяйте.

— Зачем вы всё это делаете?

Он чуть склонил голову. В свечном свете его лицо казалось вырезанным из тени и золота — резкие скулы, мягкая щетина, тёмные глаза, в которых плясали огоньки.

— «Всё» — это что именно?

— Вот это, — я обвела рукой столик, террасу, воду за перилами, его самого. — Ресторан, шампанское. Разговоры. Я для вас никто. Случайная женщина, которая испортила вам рубашку. Вы не обязаны меня спасать.

Он помолчал. Покрутил свой бокал, глядя, как шампанское оставляет маслянистые дорожки на стекле.

— Когда мне было пятнадцать, мои родители чуть не развелись, — сказал он негромко. — Я не должен был знать. Они скрывали как могли. Но у меня были уши и глаза. Я видел мать. Как она сидит на кухне ночью, думая, что все спят. Как смотрит в одну точку. Как вздрагивает, когда отец повышает голос.

Я замерла. Роман говорил без пафоса, без желания разжалобить. Просто — как есть. Словно перебирал старые фотографии, которые давно пора было кому-то показать.

— Они не развелись в итоге, — продолжил он. — Перетерпели, пережили. До сих пор вместе. Но я запомнил её лицо в те недели. И ещё я запомнил, что ей не с кем было поговорить. Совсем. Подруги не знали, родня не знала. Она таскала это в себе. И я тогда подумал, что если когда-нибудь увижу женщину с таким же лицом, я хотя бы спрошу, не надо ли ей куда-нибудь сходить.

Он замолчал. Я молчала тоже. В горле стоял ком. Не от жалости к себе — от неожиданного, острого узнавания. Его мать. Моя мать. Я сама. Сколько женщин точно так же сидят ночью на кухне и смотрят в одну точку? Сколько из них никто ни разу не спросил: «Может, тебе надо развеяться?»

— Значит, у меня такое лицо? — тихо спросила я.

— Да, — просто ответил он. — Вчера утром, когда вы облили меня кофе, у вас было лицо человека, которому только что всадили нож под ребро. А сегодня лицо человека, который ещё не вытащил этот нож, но уже решил, что справится.

У меня дрогнули губы. Не знаю, что это было — попытка улыбнуться или сдержать слёзы. Я опустила глаза к своим рукам, лежащим на скатерти. Пальцы сжимали салфетку, комкая белый лён.

И тогда он сделал это. Протянул руку через стол — медленно, давая мне время отстраниться, — и накрыл мои пальцы своей ладонью. Тёплой. Сухой. Большой. Поднёс к губам и поцеловал костяшки. Не сжатые в кулак, а каждую — по отдельности. Сначала указательный, потом средний, потом безымянный, на котором ещё тускло поблёскивало обручальное кольцо.

Поцелуй вышел лёгким, почти невесомым. Но внутри у меня что-то треснуло. Как трескается лёд в конце долгой зимы.