Пентхаус встретил меня тишиной и запахом дорогого паркета. Тот самый, с панорамными окнами на набережную, которые я показывала Маргарите Аркадьевне в нашу первую встречу. Теперь он был обставлен — минималистично, изысканно, без единой лишней детали. Белые стены, серый мрамор, свежие цветы в высокой вазе. И она — в кресле у окна, с чашкой кофе в тонких пальцах.

— Проходите, Ольга, — сказала Маргарита Аркадьевна, не оборачиваясь. — Присаживайтесь.

Я села на диван напротив. Спина прямая, подбородок поднят. Я знала, что это не деловая встреча. Петрович мог думать что угодно, но я не обманывалась ни секунды. Меня вызвали не для обсуждения сделок. Меня вызвали на допрос.

— Кофе? — спросила она.

— Нет, спасибо. Я уже пила.

— Как хотите, — она поставила чашку на блюдце с тихим стуком и наконец повернулась ко мне. Тёмные глаза — Романовы глаза — смотрели цепко, изучающе. — Вы, наверное, догадываетесь, зачем я вас пригласила.

— Догадываюсь, — ответила я спокойно. — Но хотела бы услышать от вас.

Маргарита Аркадьевна чуть приподняла бровь. Кажется, она ожидала больше волнения. Больше страха. Но я не боялась. Я слишком многое пережила за последний месяц, чтобы бояться женщины, которая просто хочет защитить своего сына.

— Хорошо, — произнесла она. — Тогда я буду прямой. Вы встречаетесь с моим сыном.

Это был не вопрос.

— Да, — ответила я.

На секунду в её глазах мелькнуло что-то — может быть, уважение к моей честности, а может быть, просто холодный расчёт.

— Я так и думала. — Она откинулась на спинку кресла. — Сначала я решила, что ошибаюсь. Рома всегда был… разборчив. Но потом я вспомнила, как вы побледнели, увидев мою фамилию в документах. И как вы пропали на сутки. И как мой сын вдруг начал улыбаться за ужином, чего с ним не случалось годами.

Я молчала. Отрицать было глупо. Оправдываться — унизительно.

— Ольга, — продолжила она, и её голос стал чуть мягче, что почему-то было ещё страшнее, — я не враг вам. Правда. Я просто хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Роман — не обычный мужчина. Он наследник. Генеральный директор. Лицо компании. Люди нашего круга — они как акулы: чуют слабость за версту. И женщина с двумя детьми, без собственного жилья, в процессе скандального развода — это то, что они назовут слабостью.

Она сделала паузу, давая словам осесть. Я чувствовала, как внутри закипает холодная злость, но заставила себя дышать ровно.

— Я понимаю, — сказала я. — Но это ничего не меняет.

— Дайте договорить. — Она подняла ладонь, и в этом жесте было столько властности, что я замолчала. — Роману нужна достойная партия. Девушка из хорошей семьи, с положением, с именем. Кто-то, кто укрепит его позиции, а не разрушит их. Вы — умная женщина. Вы должны это понимать.

— Понимаю, — ответила я. — Но мне кажется, вы кое-что упускаете.

— И что же?

— Ваш сын — взрослый человек. Он сам принимает решения. И он выбрал меня. Не дочь вашего ювелира, не светскую девицу из хорошей семьи. Меня. Женщину, которая облила его кофе и живёт у мамы. Может быть, ему нужно не то, что вы считаете достойным?

Маргарита Аркадьевна смотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнула — почти по-человечески.

— Возможно, — признала она. — Рома всегда был упрямым. Но я знаю жизнь, Ольга. Знаю, как эйфория сменяется бытом. Как страсть уступает место реальности. И я не хочу, чтобы мой сын разочаровался. Как и вы — чтобы пострадали.

Она потянулась к стоящему рядом портфелю — изящному, тёмно-синему, явно дизайнерскому. Щёлкнул замок. На стол легла тонкая папка.

— Я хочу вам помочь, — сказала она, и её голос стал совсем тихим, почти интимным. — Я знаю, что у вас сейчас сложный период. Развод, суды, квартирный вопрос. Дети. Ипотека. Я всё это понимаю. Я сама была на грани развода когда-то, и мне было очень трудно.

Она открыла папку. Внутри лежали документы. Я увидела сумму — пять миллионов рублей — и у меня перехватило дыхание.

— Этого хватит на хорошую квартиру в регионе, — продолжала Маргарита Аркадьевна ровным, деловым тоном. — У меня есть связи — ваш развод пройдёт гладко, дети останутся с вами, никто не будет оспаривать ваше материнство. Вам нужно только одно.

Она замолчала, глядя мне прямо в глаза. Я тоже молчала. Сердце колотилось где-то в горле.

— Бросить Романа, — произнесла я.

— Исчезнуть, — мягко поправила она. — Уехать. Начать новую жизнь. Без него.

В пентхаусе повисла тишина. Такая глубокая, что я слышала, как тикают часы на её запястье. Я смотрела на папку. На сумму с пятью нулями. На женщину, которая только что предложила мне продать свою любовь за возможность выжить.

И вдруг — странное дело — я почувствовала не гнев. Не обиду. А какую-то очень спокойную, кристально ясную решимость.

— Маргарита Аркадьевна, — сказала я, поднимая глаза, — вы правы. У меня действительно много проблем. У меня нет своего жилья, у меня двое детей, у меня бывший муж, который хочет отобрать их через суд. Но есть одна вещь, которую вы не учли.

— Какая? — она чуть прищурилась.

— Я люблю вашего сына. И он любит меня. И это не продаётся. Ни за пять миллионов, ни за десять. Ни за какие деньги. Потому что то, что у нас с ним, — это единственное настоящее, что случилось со мной за последние десять лет. И я не собираюсь это предавать.

Я встала. Маргарита Аркадьевна смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах — впервые за весь разговор — мелькнула тень неуверенности.

— Заберите свою папку, — сказала я тихо. — И свои предложения. Суд я выиграю сама. А ваш сын… он останется со мной. Если, конечно, сам этого захочет.

Я развернулась и пошла к выходу. Сердце колотилось, ноги дрожали, но спина была прямая как струна. У двери я остановилась и обернулась.

— И да, Маргарита Аркадьевна. Вы сказали, что я умная женщина. Так вот, умная женщина не продаёт своё сердце. Она его бережёт.

И вышла. Дверь закрылась с мягким щелчком. Я прислонилась к стене в коридоре и только тогда позволила себе выдохнуть. Руки тряслись. Но внутри — внутри ликовала каждая клеточка.