Мороженое таяло в вафельном рожке, капало Мите на пальцы, но он даже не замечал. Сидел на лавочке, болтал ногами и молчал. Это было странно. Обычно младший трещал без умолку — про школу, про шахматы, про новый мультик, про то, почему у голубей такие смешные головы. А теперь он просто молчал, глядя куда-то в сторону центральной аллеи. Туда, где пару минут назад скрылся Витя со своей спутницей.

— Мам, — сказал он наконец, и голос у него был какой-то слишком тихий. — А почему папа с нами не поздоровался?

Я вздохнула, лихорадочно подбирая слова. Макар бросил на меня быстрый взгляд — он-то уже всё понял, мой старший, мой слишком рано повзрослевший мальчик.

— Папа был занят, — сказала я осторожно. — Он… разговаривал с той девушкой. Наверное, не заметил нас.

— Он заметил, — Митя нахмурился. — Я видел. Он посмотрел прямо на меня. А потом отвернулся. Почему он отвернулся?

Я закрыла глаза на секунду. Господи, как объяснить семилетнему ребёнку то, что я сама до конца не понимала? Как рассказать, что его отец — не герой из сказки, а обычный человек, который запутался, наделал ошибок и теперь, кажется, стыдился смотреть в глаза собственным детям?

— Митюш, — я присела перед ним на корточки, поставив свой стаканчик на лавочку, — папа… мы с папой сейчас живём отдельно. Ты знаешь.

— Но я хочу к папе! — его нижняя губа задрожала. — Мы уже сто лет не играли в футбол! Он обещал, что в эти выходные мы пойдём на стадион! Он обещал!

— Митя…

— Ты всё время говоришь «потом»! — он вскочил с лавочки, и мороженое шлёпнулось на асфальт белой лужицей. — Я хочу к папе сейчас! Почему мы живём у бабушки? Почему папа живёт отдельно? Почему он гуляет с какой-то чужой тётей, а не с нами?

— Тише, тише, — я попыталась взять его за плечи, но он вывернулся. — Митя, послушай…

— Я не хочу слушать!

— Мы не сможем увидеть папу какое-то время, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Возможно, долго. Так бывает, когда взрослые…

Я не договорила. Митя смотрел на меня огромными глазами и в них медленно, как вода в переполненной чаше, поднимались слёзы. Он всё понял. Не детали, не причины, не взрослые сложности. Он понял главное: папы не будет. Ни завтра, ни в выходные, ни, может быть, никогда — так, как было раньше.

— Я хочу к папе! — закричал он вдруг так громко, что женщина с коляской обернулась. — Я хочу-у-у!

И разрыдался. В голос, взахлёб, всем своим маленьким телом. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с шоколадом, плечи тряслись, и он стоял посреди парковой аллеи — маленький, несчастный, ничего не понимающий мальчик, у которого только что рухнул его детский мир.

Люди начали оборачиваться. Молодая пара на соседней лавочке зашепталась, старушка с собачкой покачала головой, мужчина в деловом костюме замедлил шаг, окинув меня оценивающим взглядом. Я физически чувствовала их взгляды — любопытные, осуждающие, жалостливые. Мать не может успокоить ребёнка. Что за семья? Что за воспитание?

— Митя, пожалуйста, — я снова потянулась к нему, уже отчаянно. — Солнышко, давай поговорим спокойно. Давай…

— Не-е-ет! — он рванулся и вдруг — прежде чем я успела среагировать — бросился бежать.

Просто сорвался с места и понёсся по аллее. Его маленькие ноги в ярких кроссовках мелькали с удивительной, невозможной скоростью. Я на секунду замерла, не веря своим глазам.

— Митя! — крикнула я и бросилась следом.

— Мам! — голос Макара догнал меня, полный тревоги.

Я бежала, лавируя между прохожими. Сумка била по боку, туфли скользили по гравию, сердце колотилось где-то в горле. Впереди, метрах в тридцати, мелькала синяя футболка Мити. Он сворачивал к пруду.

— Митя, остановись! — закричала я, и в моём голосе было столько ужаса, что прохожие начали расступаться.

Но он не останавливался. Детские ноги — удивительно быстрые, когда ребёнок бежит от того, чего не может понять.