Телефон зазвонил в четверг утром, когда я собиралась на работу. Мама уже увела Митю в школу, Макар сидел в комнате с книжкой, и в квартире было непривычно тихо. Я глянула на экран. Витя. Сердце сжалось, но я заставила себя ответить.

— Да.

— Привет, — его голос звучал трезво. Давно я не слышала его трезвым. — Нам надо поговорить.

Я вышла на балкон, прикрыла за собой дверь. Утро было пасмурным, небо давило низкими тучами.

— Говори.

— Развод назначен на двадцать третье, — сказал он деловым тоном, каким обычно обсуждал кредиты или запись к стоматологу. — Повестки уже разослали. Там будут поднимать два вопроса: с кем останутся дети и как делить квартиру.

Я оперлась на перила. Двадцать третье. Через две недели. Две недели — и иного лет брака закончатся официально, с печатью в паспорте.

— Квартира приобретена в браке, — продолжал Витя, и в его тоне прорезалось что-то знакомое. Что-то цепкое, хозяйское. — По закону пополам. Ты ведь в курсе?

— В курсе, — ответила я ровно.

— Я предлагаю продать и поделить деньги. Либо кто-то один забирает квартиру, а второму выплачивает долю. У тебя таких денег нет, Оль.

Я смотрела на серое небо. Квартира. Три комнаты, убитая кухня, балкон, на котором я сейчас стояла. Там выросли мои дети. Там на стене до сих пор виднелась та самая трещина от его кулака. И он был прав: денег у меня не было. Риелторская зарплата, проценты от сделок, детские расходы — я едва сводила концы с концами, даже когда мы жили вместе.

— Мне не нужна квартира, — сказала я. — Делите как хотите.

На том конце повисла пауза. Витя явно ожидал другого — слёз, спора, мольбы.

— А дети? — спросил он.

— Дети останутся со мной, — произнесла я медленно и твёрдо. — Это не обсуждается.

Витя хмыкнул.

— Это ещё суд решит.

— Что? — я выпрямилась, сжимая телефон. — Витя, ты серьёзно? Ты хочешь судиться за детей?

— А почему нет? Я их отец. Я имею право.

Внутри у меня всё закипело. Я вспомнила, как он являлся пьяный, как кричал, как ударил кулаком в стену над моим плечом, как Митя выскальзывал в свою комнату, боясь поднять глаза. Я вспомнила его «продалась».

— Ты имеешь право? — мой голос задрожал, но я не дала ему сорваться. — Ты, который не может вечера провести без бутылки? Который пугал собственного сына? Ты пойдёшь в суд и скажешь, что ты — лучший вариант?

— Я скажу, что ты живёшь с любовником, — отрезал он. — Что ты бросила дом и увезла детей к бабушке. Что ты шляешься по ресторанам, пока за детьми присматривает старуха. Думаешь, суд не учтёт?

Я замолчала. Не потому что испугалась. А потому что вдруг осознала: это не разговор. Это война. И он будет использовать всё — ложь, грязь, собственных детей. Лишь бы сделать мне больно.

— Делай что хочешь, — сказала я глухо. — Квартиру забирай. Хоть всю. Но детей ты не получишь. Точка.

Я нажала отбой и осталась стоять на балконе. Руки дрожали. В горле стоял ком. Но внутри, под слоем страха и злости, пульсировала ледяная, спокойная решимость. Он мог забрать квартиру. Мог засыпать суд грязными бумажками. Мог говорить что угодно. Но детей он не получит. Никогда.