Такси остановилось у маминого подъезда, когда на город уже опустились сумерки. Я расплатилась, вышла и на секунду задержалась у двери, вдыхая вечерний воздух. Где-то внутри меня всё ещё плескалось озеро, горел закат, звучал его голос: «Просто Оля и Рома. Идёт?» Я улыбнулась своим мыслям и толкнула дверь подъезда.

В квартире пахло жареной картошкой и какими-то травами — мама опять заваривала свой фирменный сбор от всех болезней. Митя спал, раскинувшись на раскладушке. Мама, судя по тихому голосу из её комнаты, разговаривала по телефону с подругой. А на кухне, над чашкой остывшего чая, сидел Макар.

Один. В пижаме, с всё ещё взлохмаченными после подушки волосами. Он смотрел в тёмное окно, где отражалась кухня, и даже не обернулся, когда я вошла.

— Привет, — я присела на табурет напротив. — Ты чего не спишь?

— Ждал тебя, — сказал он, не поворачиваясь.

У меня внутри что-то сжалось. Макар редко говорил такое. Он вообще редко говорил о том, что чувствует. Но когда говорил — это всегда значило, что внутри у него происходит что-то серьёзное.

— Что-то случилось? — спросила я осторожно.

Он наконец повернулся. Мои серые глаза — его серые глаза. И в них стояло то выражение, которое я слишком хорошо знала. Выражение, с которым он смотрел на меня год назад, когда мы отвозили в больницу его хомяка. И два года назад, когда умер наш старый сосед дядя Коля. Выражение тихой, затаённой грусти, которую он не умел выплеснуть.

— Я сегодня говорил с папой, — сказал он.

Слова упали на кухонный стол, как что-то тяжёлое. Я почувствовала, как внутри всё холодеет.

— По телефону? — уточнила я, хотя ответ был очевиден.

— Ага. Он звонил бабушке, а потом попросил меня к телефону.

Я молчала, ожидая продолжения. Макар крутил в пальцах чайную ложку — туда-сюда, туда-сюда. Солнечный зайчик от лампы прыгал по стенам.

— Он спрашивал, как у меня дела. Как горло. Говорил, что скучает, — Макар запнулся. — А потом спросил, знаю ли я, куда ты ходишь по вечерам.

Внутри у меня всё оборвалось. Витя. Опять. Даже через расстояние он умудрялся тянуть свои грязные руки к детям.

— И что ты ответил? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Что ты работаешь, — Макар пожал плечами. — Я же не знаю, куда ты ходишь. Ты не говоришь.

Последняя фраза прозвучала не как упрёк — скорее, как констатация факта. Но в ней было что-то, отчего мне стало очень, очень грустно. Я действительно не говорила. Я защищала их от правды, а получалось — защищала от себя.

— Макар… — начала я.

— Мам, — он поднял на меня глаза, и в них вдруг мелькнуло то самое выражение, которое я так боялась увидеть. Выражение ребёнка, который уже всё понял, но ещё надеется, что ошибся. — Когда мы вернёмся домой?

Я открыла рот и не нашлась с ответом. Слова застряли в горле, как рыбья кость. Что я могла сказать? «Мы не вернёмся»? «Папа и мама больше не будут вместе»? «Твоя жизнь изменится навсегда»? Я смотрела на его худые плечи, на ложку в его пальцах, на остывший чай, и понимала, что не могу. Не сегодня. Не сейчас.

— Я не знаю, — сказала я тихо.

Макар опустил глаза. Его лицо, такое ещё детское, но уже тронутое взрослой серьёзностью, дрогнуло. Он не заплакал. Он вообще редко плакал. Но его пальцы сжали ложку так крепко, что костяшки побелели.

— Понятно, — сказал он.

Я потянулась к нему через стол, ладонью вперёд. Хотела погладить по голове, как делала раньше. Хотела сказать что-то утешительное, материнское, правильное. Но он мягко, почти неуловимо отстранился. Не отодвинулся — просто чуть повернул голову, так что моя рука встретила пустоту. А потом встал, поставил чашку в раковину и ушёл в комнату. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Я осталась сидеть за столом. На плите остывала картошка. В кране капала вода. Из маминой комнаты доносился приглушённый смех — она рассказывала подруге какой-то анекдот. А я смотрела в тёмное окно и чувствовала себя совершенно, абсолютно потерянной.

Где-то в сумочке пиликнул телефон. Сообщение от Романа: «Спасибо за сегодня. Ты — лучшее, что случилось со мной за долгое время. Сладких снов».

Я перечитала трижды. И ответила коротко: «Спокойной ночи». А потом закрыла лицо руками и просидела так ещё долго, слушая, как тикают мамины часы и как за стеной ворочается мой старший сын, которому я не могла сказать правду. Потому что сама ещё не была к ней готова.