В четверг я увидела рекламу. Случайно, листая ленту в телефоне, пока ждала клиента у подъезда. «Мастер-класс по пряничным открыткам. Распишите имбирный пряник глазурью. Для двоих скидка». На картинке — чьи-то руки, перепачканные сахарной глазурью, и смешной кривоватый домик на прянике.

Я улыбнулась. А потом, не дав себе времени передумать, сделала скриншот и отправила Роману.

«Для двоих скидка. Как насчёт?»

Ответ пришёл почти мгновенно: «Я не умею рисовать. Вообще. Даже человечка из трёх палочек».

«Значит, будет весело», — написала я.

Он позвонил через минуту. Голос в трубке был тёплым, с той самой хрипотцой, от которой у меня внутри что-то переворачивалось.

— Вы серьёзно? Пряники? Глазурь?

— А что, боитесь испачкать рубашку? После моего кофе вам уже ничего не страшно.

Он рассмеялся. И от этого смеха — низкого, открытого, совсем не делового — у меня внутри разлилось тепло.

В субботу мы встретились у дверей маленькой кондитерской студии в старом районе. Пахло корицей, имбирём и чем-то сладким, уютным. Роман пришёл в простой футболке и джинсах — никаких костюмов, никаких часов за миллион. Только он, его короткие чёрные волосы, тронутые серебром, и лёгкая небритость. И улыбка. Настоящая, мальчишеская, чуть смущённая.

— Я предупреждал, — сказал он, когда нам выдали фартуки и мисочки с глазурью. — Я безнадёжен.

— Ничего, — я завязала фартук и подошла к нему. — Я вам помогу.

Мы сидели за маленьким столиком, застеленным пергаментом. Перед каждым лежал имбирный пряник — большой, в форме открытки. Нам выдали кондитерские мешки с белой глазурью и сказали: рисуйте всё, что приходит в голову. Я начала выводить завитки — что-то вроде виноградной лозы, как на тех винтажных открытках, которые он мне подарил.

Роман же смотрел на свой пряник так, словно это был квартальный отчёт на китайском.

— Может, я просто напишу «Съешь меня»? — предложил он.

— Это неоригинально. Это уже было в Алисе.

— Тогда «Я не умею рисовать». Будет честно.

— Роман, — я не выдержала и засмеялась. — Просто попробуйте. Ну хоть что-нибудь.

Он вздохнул, взял мешок и нажал. Глазурь вытекла неровной, дрожащей линией. Он пытался изобразить что-то, отдалённо напоминающее сердце. Получилась кособокая клякса, похожая одновременно на грушу, лампочку и след от упавшей капли.

— Это… эм… — я склонила голову, пытаясь понять.

— Это вы, — сказал он с самым серьёзным видом. — Портрет.

— Я похожа на грушу?

— Это абстракция. Так меня учили на бизнес-тренингах: если не получается хорошо, делай непонятно и называй искусством.

Я расхохоталась. Другие пары за соседними столиками обернулись, но мне было всё равно. Рома смотрел на меня с какой-то странной нежностью, и глазурь на его прянике медленно оплывала, теряя последние очертания.

— Знаете, — сказал он тихо, когда я отсмеялась, — я не помню, когда в последний раз делал что-то настолько бессмысленное и настолько приятное.

— А как же миллионные контракты?

— Там есть смысл. Деньги, активы, обязательства. А здесь — просто вы. Смеётесь. И пряник, похожий на грушу. Это ценнее.

Я опустила глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Я взяла мешок, наклонилась над его пряником и аккуратно добавила к его кляксе пару завитков. Получилось нечто вроде венка вокруг кривого сердца-груши-портрета. Вместе. Наше совместное творчество.

— Вот, — сказала я, откладывая мешок. — Теперь это законченное произведение.

Он посмотрел на пряник, потом на меня. И медленно, осторожно накрыл мою перепачканную глазурью ладонь своей. Тоже перепачканной. Белая глазурь смешалась на наших пальцах. Он поднёс мою руку к губам и слизнул капельку сахара с моего указательного пальца. Быстро. Легко. Почти невесомо.

— Сладко, — сказал он.

И я поняла, что пропала. Окончательно и бесповоротно.