Роман не писал. И я не писала. В конце концов, что я могла сказать? «Спасибо за ночлег»? «Извините за пьяного мужа»? Между нами не было ничего, кроме трёх встреч, одной испорченной рубашки и разговора, который я прокручивала в голове перед сном. Но когда на третий день телефон звякнул, а на экране высветилось «Роман», сердце пропустило удар.

«Как вы?» — гласило сообщение.

Я смотрела на эти два слова и не знала, что ответить. «Нормально» — ложь. «Ужасно» — слишком откровенно. В итоге я написала правду: «Держусь. Дети у мамы, я тоже. Спасибо, что спросили».

Ответ пришёл через минуту: «Можно я вас увижу? Сегодня. Если неудобно — скажите. Я пойму».

Я прикусила губу. Мама как раз собиралась вести Митю на кружок, Макар смотрел мультики, а мне нужно было… Что? Воздух. Глоток свежего воздуха. И, если честно, увидеть его. Хотя бы на полчаса.

«Хорошо. Только ненадолго», — написала я.

Он приехал не на чёрном автомобиле. На этот раз — серебристый седан, менее пафосный, более незаметный. Словно он понимал, что маминому двору не нужны лишние зрители. Я вышла в простом летнем платье, без косметики, с хвостом на затылке. Ни каблуков, ни вечернего шика. Просто я. Уставшая, взрослая, с тёмными кругами под глазами от трёх ночей на раскладушке.

Он стоял, облокотившись на капот. В светлой льняной рубашке, рукава закатаны до локтей. В солнечном свете его чёрные волосы отливали серебром, а щетина казалась мягче, чем при свечах. При виде меня он выпрямился и — странное дело — улыбнулся не своей обычной сдержанной ухмылкой, а по-настоящему. Тепло.

— Вы сегодня без кофе? — спросил он вместо приветствия.

— Сегодня без кофе, — я невольно улыбнулась в ответ.

— Тогда я в безопасности.

Мы пошли в сквер неподалёку. Старый парк с липовой аллеей, где пахло мёдом и летом. Мамы с колясками, пенсионеры с газетами, дети на самокатах. Всё простое, обычное, настоящее. Он не повёл меня в ресторан и не предложил шампанского. Мы просто шли рядом, и его рука иногда касалась моей — случайно, легко, как крыло бабочки.

— Я много думал о том, что вы сказали, — заговорил он, когда мы дошли до старой липы с раскидистой кроной. — Про открытки. Про города, где вы никогда не были.

— Я говорила это сто лет назад, — усмехнулась я.

— Для меня это было важно, — он остановился и повернулся ко мне. — Я хотел вам кое-что показать.

Он достал из кармана небольшую коробочку. Не ювелирную — чуть больше, из плотного картона, перевязанную бечёвкой. Протянул мне.

— Что это?

— Откройте.

Я развязала бечёвку, приподняла крышку. Внутри лежали открытки. Винтажные, с пожелтевшими краями и выцветшими марками. Венеция, Париж, Прага, Барселона, Лиссабон, Рим. Виды городов, в которых я никогда не была, но о которых мечтала, разглядывая такие же открытки в студенческом общежитии.

— Откуда?.. — я подняла на него глаза.

— Антикварный магазин, — он пожал плечами, словно это был пустяк. — Я вспомнил, что вы говорили. И подумал: может, коллекция ещё не закончена. Может, она только начинается.

Я стояла с открытками в руках и чувствовала, как к глазам подступает что-то горячее. Не от самих открыток — хотя они были прекрасны. А от того, что он запомнил. Он — человек, который проводит миллионные сделки и управляет целой корпорацией, — запомнил мой случайный лепет про хобби, похороненное на антресолях.

— Вы не должны были… — начала я, но голос сорвался.

— Я знаю, что не должен, — тихо ответил он. — Но я хотел. В этом разница.

Мы стояли под старой липой. Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя золотые кружева на асфальте. Где-то смеялись дети, гудел самокат, чирикали воробьи. А я смотрела на открытки, на Венецию с гондолами, на Эйфелеву башню в закатных лучах, на черепичные крыши Праги, и чувствовала, как внутри что-то разворачивается. Тихо, осторожно, словно цветок, который забыли полить и вдруг вспомнили.

— Роман… — прошептала я, поднимая глаза.

Он стоял близко. Ближе, чем требовали приличия. Ближе, чем было разумно для женщины на грани развода. Я видела морщинки в уголках его глаз, крошечный шрам на скуле, серебряные нити в чёрных волосах. Я чувствовала его запах — не парфюм, а что-то тёплое, живое, мужское.

— Я не жду ответа, — сказал он негромко. — Я не жду ничего.

И он медленно — очень медленно, давая мне время отстраниться, — коснулся ладонью моей щеки. Пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, осторожными. Я не отстранилась. Я замерла, глядя ему в глаза, чувствуя, как бешено колотится сердце — где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, сжимающих открытки.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб.

— Когда вы будете готовы говорить о будущем, — прошептал он, — я буду здесь. А пока — просто знайте, что вы не одна.