Утро в комитете встречает меня привычным гулом. Чайник кипит, клавиатуры стучат, женщины перебрасываются фразами о погоде, детях, мужьях.

Я сижу за своим столом, перемешиваю чай, листаю отчет об условиях размещения детей в летнем лагере и не вижу ни буквы. Перед глазами — вчерашний вечер. У Богдана лезет очередной зуб. Вся его зубная история сопровождается плачем, соплями, температурой. Третью ночь я не сплю, хожу по спальне и качаю своего мальчика на руках. А утром, кое-как придя в себя, иду на работу. Именно поэтому заводить детей нужно в двадцать, а не пятьдесят, мне уже физически трудно пережить все это.

И если бы не наш сосед, клянусь, я сошла бы с ума.

Каким-то образом бестактный Катаев проявляет невероятную чуткость, когда дело касается меня и моего внука. Вчера вечером, услышав плач, он пришел и забрал Богдашу. Как-то успокоил, отправил меня спать, а сам, с ребенком наперевес, приготовил «полевой» ужин. Жареная картошка, помидоры моей засолки и ножки в духовке.

Но даже несмотря на эту помощь, мне очень, очень трудно справляться самой. Каждый день — как бой, и я уже не так уверена, смогу ли победить.

А впереди еще развод, сложный, с дележкой имущества. Боже, помоги…

— Ирина Евгеньевна, вы в порядке? — голос Лены из бухгалтерии выдергивает меня из оцепенения.

Поднимаю голову. Она смотрит на меня с тревогой. Рядом замерла Галина, наша юрист, с папкой в руках. Даже Нюра, которая обычно что-то бубнит себе под нос, молчит и косится в мою сторону.

— В полном, — отвечаю автоматически. — Лена, вы принесли отчет по санаторным путевкам?

Она хмурит брови, переглядывается с Галей. И головой тихонько качает, мол, что-то здесь не так. Опускаю взгляд на свои руки — и только сейчас замечаю, что кружка моя пуста.

Молча встаю, иду к кухне.

— Ирина Евгеньевна, — Нюра вдруг преграждает мне путь. — Погодите.

— Анна Петровна, вы меня задерживаете, — звучит резче, чем хотелось бы. — У нас созвон с Москвой через десять минут, а я...

— Да в жопу ваши созвоны! — выпаливает она. — Ты на себя посмотри! Ты...

— Нюра! — шипит Лена.

— А что Нюра?! — та не сдается. — Я правду говорю! Она же на себя не похожа. Мы что, не видим, что ли?

В кабинете воцаряется тишина. Так тихо, что слышно, как за окном ветер гоняет поземку.

— Повторяю, — чувствую, как горло сдавливает спазм. — Я в порядке.

— Врешь, — Нюра подходит ближе, берет меня за руку. Ее пальцы теплые, мягкие, как в тот вечер, когда она поила меня чаем. — Врешь, Ирина Евгеньевна. И себя обманываешь, и нас. А мы ведь не чужие. Мы ж тут каждый день вместе, бок о бок. Я понимаю, вы человек закрытый, но...

Она замолкает, подбирая слова, но, видимо, не находит, потому что молчание затягивается.

А глаза у нее такие добрые. И почему-то нет в них ни любопытства, ни желания покопаться в чужой жизни, посплетничать о генеральше. Только обеспокоенность. Настоящая, искренняя.

И тут что-то во мне ломается.

— Когда мой Лёша пропал без вести в 22-м, — говорю тихо, почти шепотом, — Я думала, умру.

В кабинете тоже становится тихо. У каждой из нас есть своя личная история про тот страшный 22 год.

— А потом я узнала, что Наташа беременна. — каждое моё слово звучит, как выстрел. — И я решила, что Бог дал мне внука, чтобы я не сошла с ума от горя. Мой Богдан. Вы его видели — русый, голубоглазый, с ямочкой на подбородке. Он был моим спасением. А потом...

Голос срывается. Я заставляю себя проглотить этот колючий ком.

-...потом оказалось, что он не внук мне. Что мой муж и невестка... — не могу произнести это слово. Слишком мерзко. — Что Богдан — их. А я нянчила его, растила, любила, как родного. И теперь, представляете, Наташа уехала, пропала, от нее остались только детские вещи, записка и… ребенок. Она бросила ребёнка. Своего собственного ребёнка. И теперь он у меня. И я не знаю, что мне делать. Я не знаю, имею ли я право его любить. Имею ли я право его воспитывать. Он же не мой. А еще, девочки, я очень устала. Я такая одинокая, что иногда просто выть хочется, и выла бы, вот только стены в доме. Они тонкие, все услышат, — уже в голос рыдаю я.

Присаживаюсь на стул, прикрываю глаза. Внутри пустота. Страшная, высасывающая пустота. Потому что я впервые в жизни перед кем-то обнажила душу. Вывалила всё, что есть. И вдруг чувствую, как чьи-то руки обнимают меня за плечи. Даже не открывая глаз, узнаю Нюру. Пахнет от нее пирожками и мылом.

— А мы еще обижаемся, когда говорят, что мы, бабы — все дуры. — говорит она громко. — А кто мы, если не дуры? Всё на себе тащим, молчим, терпим. А потом ломаемся. Разве ж так можно?! Так нельзя, Ира. Человеку нужен человек. Нельзя одной.

— Ирина Евгеньевна, если с Богданом помощь какая нужна, вы только скажите, мы поможем, — Лена подходит, кладет руку мне на плечо. — Чем сможем. С ребенком посидим, с документами поможем, с продуктами. Не одни вы.

— У нас кого только не было, — Галя вытирает глаза платком. — И вдовы, и брошенные, и дети без отцов растут. Мы же всех их вытягивали. И вас вытянем.

Я смотрю на них и не верю. Пять лет в этом городе — и все пять лет держала дистанцию, считала, что мне никто не нужен. А они берут и ломают эту стену в один миг. Просто потому что я — женщина, и им — женщинам — больно смотреть на чужую боль.

— Спасибо, — шепчу. — Спасибо вам...

Впервые в жизни я отменяю созвон. Завтра. Нет там ничего важного, здесь, в кабинете, важнее. Сидим, пьем чай, говорим. Я рассказываю урывками — о Лешке, о Богдане. А они слушают и не перебивают. А потом они говорят — слушаю я. И наконец я не чувствую себя рядом с ними чужой.

Вернувшись домой, застаю Богдана в кроватке — он спит, укутанный в теплое одеяло. На кухне Виктор Сергеевич промывает бутылочку, в которой была смесь.

— Пришла уже? — улыбается. — Как дела?

— Лучше, — удивленно отвечаю и понимаю, что так и есть. — Намного лучше.

Он кивает, не спрашивая подробностей. Ставит передо мной чашку свежего чая и садится напротив. Мы пьем молча, глядя, как за окном падает снег.

— Виктор Сергеевич, — начинаю я, но в этот момент замок входной двери громко щелкает.

Я вздрагиваю, потому что ключ есть только у меня и у Гриши. И шаги тяжелые в прихожей тоже Гришины.

Выхожу к нему, заслоняя проход на кухню. Оводов стоит в коридоре, вся шинель в снегу, лицо перекошено от злости.

— Ты подала на развод? — рычит вместо приветствия. В руке — лист бумаги, который он машет передо мной. Распечатка с Госуслуг, наверное.

— Да, — спокойно отвечаю. — Подала.

— Охренела?! — он швыряет лист на пол, делает шаг ко мне. — Я такое не подпишу!

— Подпишешь. Или через суд разведусь. А тебе скандал не нужен, Гриш. Ты же о репутации думаешь. Или уже нет?

Он багровеет, сжимая челюсть до скрипа.

— Имущество делить надумала? — цедит сквозь зубы.

— Конечно. А ты что думал? Возьму всё, что мне по закону полагается. И свою долю от квартиры на юге, что по военной ипотеке брали, и машину поделим. И все счета в банке. И что в этой квартире тоже. Всё, что совместно нажили за эти тридцать пять лет, Гриш. Я ничего не забыла?

— Забыла, — он криво усмехается. — Есть кое-что в этой квартире, что к совместно нажитому не относится. И я его не отдам.

— И что же?

Он наклоняется ближе, дышит мне в лицо.

— Сын мой. Богдан.

— Ты сам сказал, Гриша, — в груди холодеет. — У тебя один сын был. Алексей.

Секунду, другую молчит, сверлит меня взглядом. Потом выпрямляется, отступает на шаг и начинает хохотать.

— Думала, ты у меня его заберешь? — страшно. Даже жутко. — Имущество, значит, поделим, ребенка себе заберешь, а я здесь один прозябать буду? Анапу, бля, захотела? Тепло, юг? Нет, Ира. Не бывать этому. Я так не согласен.

— Чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы всё было, как мы и планировали, Ира, — шипит. — Мне вот-вот повышение дадут, а там пару лет — и пенсия. Переедем в Анапу. Так уж и быть, возьмем Богдана с собой. Но при условии, что ты заявление отзовешь, и мы наконец разрешим это недоразумение. — он смотрит на меня безумными глазами. — А если нет, то Богдана больше не увидишь.

— Что ты такое говоришь? — у меня подкашиваются ноги.

— Я откажусь от него, — говорит это с ледяным спокойствием, но я его слишком хорошо знаю, чтобы купиться. Оводов на пределе. — Скажу, что мать бросила, укатила заграницу, а я не могу его воспитывать один. И Богдан поедет в детдом.

— Ты не посмеешь!

— Посмею, — он почти шепчет. — Усыновят его быстро, Ир. Такие малыши — расходятся как пирожки.

Руки трясутся. В глазах темнеет. Я хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

Господи, да что ж это такое?! Это человек, с которым я прожила тридцать пять лет?

— Либо будем жить, как раньше, — подводит черту Оводов. — Либо я делаю так, что ты к нему не приблизишься. Ты ему никто, Ира. Понимаешь? Никто. Тебе даже статус бабушки не положен, потому что эта, — кривит губы, — даже не жена твоему сыну. Так что выбирай, Ира.

— Ты чудовище, — выплевываю с отвращением. И хочу что-то еще добавить, но в этот момент Оводов вдруг хмурится и смотрит мне за спину.

Оборачиваюсь — Виктор стоит в проходе, опершись плечом о косяк. Руки сжаты в кулаки, лицо невозмутимое, только глаза жесткие, колючие.

— А ты еще кто такой? — Оводов разворачивается к нему.

— Катаев Виктор Сергеевич, врач-педиатр. И сосед ваш.

— Мой сосед? — Гриша обводит взглядом его, меня, кухню, а потом поджав губы, округляет глаза. — Ах ты... — он снова поворачивается ко мне. — Уже и хахаля завела, шлюха? Не много же тебе времени понадобилось!

Пощечина обжигает его щеку раньше, чем я понимаю, что сделала. Гриша хватается за лицо, смотрит на меня ошарашенно. А я стою, и рука у меня горит, и внутри — пустота. Но страха нет. Совсем.

— Не смей, — говорю. — Не смей...

И тут Гриша перехватывает мою руку, и рывком тянет на себя.

— Чтобы это было в первый и в последний раз, поняла меня, сука?

Гриша замахивается. Я не успеваю вскрикнуть. Катаев перехватывает его руку — ловко, по-армейски. Муж дёргается, вырывается и с размаху врезает доктору в челюсть. И тут же получает в ответ от Виктора под дых. Оводов сгибается пополам.

— В нашем возрасте мордобой — неподобающее занятие, — говорит Виктор, потирая челюсть. — Но для вас я готов сделать исключение.

Они стоят секунду в тесной прихожей. Оба тяжело дышат, у обоих глаза наливаются кровью.

Гриша смотрит на меня, на Катаева бешеным взглядом.

— Я с тобой еще не закончил... — цедит сквозь зубы, глядя на меня. — Уйти она решила. Нет, Ира, если уходим, то вместе, а остаешься, то одна.

Хватает с вешалки шинель, натягивает, не застёгивая. Бросает на меня последний взгляд, полный ненависти:

— Подумай. Хорошо подумай, во что ты ввязываешься.

И выходит, хлопнув дверью так, что с противоположной стены падает рамка с фотографией его и нашего сына с получения диплома.

Оседаю на пол, прямо в коридоре.

— Господи, Вить, — выдыхаю, — спасибо тебе. И прости, пожалуйста. Это было ужасно. Ты не должен был всё это видеть. Мой бывший муж...

Он делает шаг ко мне, помогает подняться на ноги.

— Нет, это не было ужасно, — не дает мне договорить, — Потому что благодаря твоему бывшему мужу ты наконец перестала мне выкать и впервые назвала Витей. Я уж думал, никогда не дождусь.

— Да неудобно же.

— Неудобно спать на потолке, а в нашем возрасте не так много времени на все эти вальсирования. Хочется скорее приступить к главному, а это сложно делать, когда мы на «Вы».

Замираю.

— Господи... — я еще не могу отойти от угроз Оводова, а тут такое: — Ты что… флиртуешь со мной?

— Беспощадно флиртую, — смотрит мне прямо в глаза. — Неужели ты только заметила?

Я смеюсь. Впервые за эту долгую, ужасную неделю смеюсь. Звонко, как девчонка, прикрывая рот ладонью.

— Господи, Витя, стыд-то какой! Это ужасно. Это просто... Мы же взрослые люди. У меня внук... То есть, не внук, ребенок на руках, бывший муж псих, ну ты видел. У меня работа, комитет, у меня...

— У тебя, Ира, жизнь, — он мягко берет меня за плечи, разворачивает к себе. — Просто жизнь. И это не ужасно. Это нормально. И здорово, что я рядом, потому что, могу и хочу тебе со всем помочь. И с мальчиком нашим, и с мужем психом, и с работой. Хотя, там не надо, — он улыбается одними глазами.

— Не надо, — я тоже улыбаюсь.

И вдруг Витя не обнимает. И не делает никаких лишних движений. Просто держит за плечи и смотрит прямо на меня.

И так от этого хорошо. Что даже страшно.