Виктор прописал Богдану лечение. И заодно выписал мне больничный.

Мне оказалась нужна эта неделя, потому что я была совершенно не в состоянии вставать каждое утро и идти на работу, где надо непременно держать лицо. Чтобы ни дай Боже никто не понял, что творится у меня в душе.

Богдан быстро поправился и теперь вовсю ходит по квартире, хватает всё, что плохо лежит, и требует внимания 24 часа в сутки. Но я не жалуюсь. Самое удивительное, что я даже не думаю о том, чей он на самом деле. Гришин, Лёшин — для меня он мой внук Богдан. И мне даже легче, когда он рядом. Нет времени ни о чем думать. Например, о том, что сказал юрист по бракоразводным делам, к которому я обратилась.

Конечно, мне пришлось искать специалиста не в нашем городе, а, как у нас принято говорить, «на земле». Значит где-то за пределами гарнизона. Мне, как человеку возрастному, непонятно, как можно решать какие-то вопросы вот так, в режиме переписки, но иначе нельзя. По крайней мере, пока я не решусь рассказать о нашем разводе хоть кому-то. Хотя бы Грише.

Пока жду няню, сижу на кухне, перед ноутбуком. На экране — форма заявления о расторжении брака на Госуслугах. Все поля заполнены: наши данные, дата заключения брака, номер свидетельства.

В последний раз, вместе с колёсиком мышки, прокручиваю в голове тридцать пять лет брака: наша свадьба, выписка из роддома, первый год жизни нашего сына. Наши переезды, его погоны, мои бессонные ночи...

Вспомнить все и…

… и отпустить…

Щёлкаю мышкой, и через несколько секунд на экране появляется «Заявление принято».

А вместе с ним принято и решение, которое я ни за что не изменю, и значит, пришло время поговорить с Оводовым.

Я не делаю ничего тайком — привыкла решать все открыто. Тайны, козни — не про меня. Поэтому оставляю спящего Богдана с няней и еду в штаб.

Выйдя из автобуса, глубоко вдыхаю морозный воздух. Март в этом году выдался злым — снег и не думает таять, ветер пронизывает до костей. Я кутаюсь шубу и шагаю к военной части.

— Ирина Евгеньевна! — вахтёр на проходной вскакивает, едва меня замечает. Он молодой, совсем зелёный, но меня знает. Ещё бы — жена полковника, генеральша. — А вы к кому?

— Оводов у себя?

— Так, э-э-э, — заикается. — Никак нет.

— Я подожду.

Иду дальше по коридору, в самом конце которого спиной стоит замполит Бережной. Услышав шаги, поворачивается, видит меня и тут же расплывается в улыбке. Человек он простой, душевный, с подчиненными на «ты», но без панибратства. Мы с ним в комитете пересекались — помогает с документами иногда.

— Ирина Евгеньевна! Какими судьбами? — он останавливается, протягивает руку для пожатия. — Как там у вас карантин-то? Закончился?

Замираю.

— Карантин?

— Ветрянка же, — мнётся замполит. — Григорий Андреевич попросил не афишировать, что он здесь ночует, а то смешно же, такой грозный, а ветрянку у маленького испугался.

Бережной стоит передо мной с искренним беспокойством, а я чувствую, как внутри поднимается горькая усмешка.

— Взрослые гораздо хуже переносят болезнь, чем дети, а Григорий Андреевич не привит, так что это разумная мера. Но Богдан уже идет на поправку.

Получается, он все эти дни ночевал на работе и просто придумал историю про болезнь ребёнка, чтобы не пришлось никому объяснять, почему он не может вернуться домой. Чтобы лицо сохранить.

И ведь никто не усомнился. Все приняли за чистую монету.

— Ну и слава Богу, — выдыхает Бережной. — А то мы тут переживали. Он у нас здесь ночевал, в гостевой комнате, на диване, значит. Разве ж это отдых в его положении? В наших условиях — сами знаете. Спину сорвет, а дальше-то... Э-э-э... — машет неопределенно рукой. — А вы, собственно, по какому делу?

— По личному, Егор. Очень нужно увидеть мужа, пустишь?

Щурится удивленно:

— Так нет его, Ирина Евгеньевна. В командировке ж, второй день как убыл.

Ах, Оводов...

Я кривлю губы в усмешке.

— В Казахстан, что ли, улетел?

Бережной теперь смотрит на меня с недоумением.

— В Казахстан? Ирина Евгеньевна, вы, наверное, перепутали что-то. В Казани он. Вопросы по материально-техническому снабжению решает.

— Ах да. Ну конечно. Казань. Перепутала, Егор Вадимыч. С этой ветрянкой, понимаешь ли....

Замполит явно не улавливает сарказма. Или отлично притворяется.

— Понимаю, конечно. Плохо, когда внуки болеют.

— Плохо. — соглашаюсь. — Что ж, спасибо, что предупредил, а то у Оводова вечно все совершенно секретно.

— Такая служба, — открыто улыбается Егор.

Я уже повернулась, чтобы пойти обратно, как меня окликнули:

— Ирина Евгеньевна, может, передать надо полковнику что?

— Не нужно, — отвечаю той сдержанной улыбкой, которая приклеилась ко мне за годы в гарнизоне. — Я сама.

Выхожу на улицу, и морозный воздух бьет в лицо. Стою на крыльце штаба, смотрю на военные машины у ворот, на солдат, чистящих плац.

Ветрянка, значит... Ну, ладно.

Достаю телефон — надо позвонить няне, предупредить, что скоро буду. Набираю номер.

Тамара Петровна, соседка из третьего дома, берет трубку сразу. И тут же начинает всхлипывать.

— Тамара Петровна? — настораживаюсь. — Что случилось? Что-то с Богданом?

— Ирина Евгеньевна, — голос у няни дрожит, — А я не знаю, что с Богданом.

— Что значит — не знаете? Тамара, где Богдан?

— Забрали его у меня, — она всхлипывает громче. — Меня рассчитали. Сказали, что я больше не нужна. И велели уйти, пока вы не вернулись.

— Кто сказал?! — сердце пропускает удар.

— Ну ваш этот... — не успевает договорить.

— Тамара Петровна! — кричу в трубку.

Трубка молчит.

Связь обрывается.

Срываюсь с места, попутно вызывая такси, и несусь к дому. Сердце колотится где-то в горле. Только этого не хватало! Только не Богдан!

Гриша вернулся! Конечно, вернулся. И решил забрать ребенка. Или сделать что похуже. Я знаю Оводова — если он что задумал, просто так не отступится. И если он решил отправить сына в детдом, он найдет способ.

Полиция. Опека. Суд.

Да и адвокатов он наймет получше моих.

Высаживают меня у въезда во двор, так быстрее. Бегу вдоль нашего дома и вдруг останавливаюсь, как вкопанная.

У детской площадки, прямо на скамейке, сидит... Виктор Сергеевич. А рядом — коляска.

В коляске сидит Богдан. Живой, здоровый, розовощекий. И улыбается. А Виктор машет перед ним музыкальным рулём, который сам же и купил вместе с остальными вещами неделю назад. Что-то говорит, улыбаясь.

Подхожу ближе, не веря своим глазам. Врач поднимает голову, замечает меня и улыбается еще шире.

— Смотри, Богданчик, наша бабушка пришла! А мы вот только вышли, воздухом решили подышать. Что дома-то сидеть, если уже здоров наш богатырь?

— Что... — язык поддается с трудом. — Что происходит? Где няня? Где Тамара Петровна?

— А, эта, — Виктор отмахивается свободной рукой, второй продолжая развлекать Богдана. — Так я её отпустил.

— В каком смысле, отпустил, Виктор Сергеевич?

— Она кричала на ребенка.

У меня земля уходит из-под ног.

— Что вы такое говорите?

— А то и говорю, — брови сдвигаются к переносице, — что пришел к вам, как договаривались, после работы посмотреть, как Богдаша. И аж с первого этажа услышал крики и плач ребенка. Вы же знаете, Ирина Евгеньевна, какие у нас в домах тонкие стены. — он выдыхает с улыбкой, но я вижу, каких усилий ему это стоит. — И я ее выгнал.

— Выгнали? Как это выгнали... — руки безвольно опускаются вдоль тела.

— Вот так. Поганой, Ирина Евгеньевна, метлой.

— Прям сразу, — глупо переспрашиваю я.

— Нет, конечно. Не сразу. Сначала объяснил, что так с детьми не обращаются. И показал, как бывает страшно, когда на тебя орет, человек выше и больше, понимаете? — Голос у него спокойный, но твердый. — А потом рассчитал и выпроводил из квартиры.

— А деньги где взяли?

— На карточке, — как маленькой, объясняет врач, — мне их на карточку присылает банк, а я раздаю разным неблагонадежным тетям, типа вашей няни, вот.

Я имела ввиду совсем не это, но сейчас и не понимаю, что хотела сказать, потому что все мое внимание обращено на Богдана. Внук веселый, улыбается, тянет ручки к рулю. На щеках — румянец. Глаза блестят.

Он не плачет. Не напуган. С ним всё хорошо.

— И что мне теперь прикажете делать? — беспомощно опускаюсь на скамейку рядом с ним. — Где я теперь возьму другую няню? Я ведь никого кроме нее и не знаю, и не могу... У меня работа, у меня комитет, у меня... — голос срывается. — Мне не с кем оставить ребенка!

— Думаете, — Виктор поднимается со скамейки, поправляет куртку, — лучше та, которая кричит?

— Не лучше, — качаю головой. — Не лучше, Виктор Сергеевич. Но что мне теперь делать?

— Есть на примете одна няня, — говорит он серьезно.

— Какая?

— Хорошая, — перечисляет сосредоточенно, загибая пальцы. — Опытная. Детей любит. И главное — эта няня точно не будет кричать на ребенка. Всего на полдня, правда. Остальное время вам придется выкручиваться самой. Но вы сильная, я это уже понял. Вы точно справитесь.

Таращусь на него.

Сколько раз я это слышала? Что я сильная, справлюсь. Сильная — значит, не плачу. Сильная — значит, тяну всё на своем горбу.

А если я больше не хочу быть сильной? Если я хочу, чтобы кто-то наконец позаботился обо мне?

— Виктор Сергеевич... — начинаю, но он перебивает:

— А если не будете справляться, то я помогу.

И тут я просто не знаю, что ответить.

— Я номер дам, позвоните ей. — добавляет он через пару секунд, не дождавшись от меня реакции.

Впрочем, выбора у меня особо и нет.

— Хорошо, — сдаюсь. — Хоть скажите, как её зовут?

— Викторина Сергеевна, — говорит он, и в голосе проскальзывают смешинки.

И, конечно, сначала я не понимаю, почему.

— Что?

А потом понимаю.

— Вы... — не верю своим ушам. — Вы предлагаете себя в няни?

— Да как-то так, — он не выглядит смущенным. Скорее — довольным произведенным эффектом. — У меня, видите ли, полдня свободные пока. И дети... — он кивает на Богдана, который уже снова тянет к нему ручки, — они меня любят.

— Вы же понимаете, что это несусветная глупость?

— Разве? Он наклоняется, отстегивает ремни в коляске и берет Богдана на руки. — А я так не считаю. Пойдем, Богдашка. Покажем бабушке, как мы научились хлопать в ладоши? Давай, а ну-ка! Ла-а-адушки, ладушки!

Малыш радостно хохочет и правда начинает хлопать в такт — неуклюже, но с огромным энтузиазмом.

Я смотрю на эту картину и не знаю, как реагировать. Честно, я теряюсь. Потому что в моем мире сложно представить, чтобы суровый мужчина за пятьдесят вот так просто играл с маленьким ребенком, да еще и с чужим.

Я привыкла к другому. Гриша не подходил к сыну, пока тому не исполнился год. Дневал и ночевал на работе, только бы не слышать его плача. Гриша считал, что воспитание детей — женское дело.

А этот мужчина — абсолютно посторонний по сути человек! — предлагает себя в няни, потому что услышал крик и не смог пройти мимо.

Богдан сейчас счастливый и довольный. И Виктор — спокойный, уверенный.

— Ну что, — Катаев аккуратно перекладывает Богдана в коляску, застегивает ремни. — Завтра я приду. В восемь утра. Посижу с мальчиком, пока вы на работе. А вечером решим, что делать дальше. Договорились?

Я не умею принимать помощь. Всегда давала сама. Всегда была той, кто спасает, выручает, поддерживает. А теперь...

— Хорошо, — шепчу. — Завтра в девять.

Он кивает. И, не прощаясь, катит коляску с довольным Богданом к подъезду.