Легче всего думать, что Гриша блефует. Надеяться, что он не станет свои угрозы воплощать в жизнь. Но я знаю Оводова тридцать пять лет. Он не из тех, кто бросает слова на ветер. Если сказал «ты ещё пожалеешь», значит, уже прокручивает в голове варианты.

И самый простой для него — отказаться от Богдана официально. Написать заявление, что не может и не хочет воспитывать чужого ребёнка. И тогда мальчик, у которого мать пропала, а отец не установлен, отправится в детдом.

Я не могу этого допустить.

И чем дольше я об этом думаю, тем очевиднее мне становится, что ради этого я готова впервые в жизни поступиться своими принципами.

— Вить, — говорю тихо, чтобы не разбудить внука. — У меня есть мысль. Только ты не смейся и не говори, что я сошла с ума. Просто дослушай до конца.

Мы с ним на моей кухне, пьем чай. Богдан спит.

— Слушаю, — он отставляет чашку, проводит рукой по подбородку.

За эту неделю синяк от кулака Оводова уже почти сошел, и на его скуле осталась только желтая тень, как напоминание.

— Я хочу сделать так, чтобы Богдана признали сыном Алексея. Моего сына.

— По документам?

— Да. — сама удивляюсь, с какой легкостью я это произношу. — Если Богдан — сын Леши, то я — его родная бабушка. И тогда у меня есть полное право оформить опеку, даже если Гриша откажется. Мать сбежала, отец пропал без вести. Я, как бабушка, буду иметь преимущественное право на опекунство.

Витя заинтересованно наклоняет голову, сдвигает кустистые брови.

— И, конечно, ты понимаешь, что это подлог. — щурится. — И об этом есть статья в уголовном кодексе?

Само собой, я это понимаю. А еще понимаю, что не узнаю себя — до мозга костей законопослушную Ирину Евгеньевну, которая тридцать пять лет не позволяла себе ни шагу в сторону.

— Господи, Ириша, ты ли это? — тянет с усмешкой, будто мысли мои прочитав. — Я знакомился с правильной генеральшей, а ты...

— А я теперь атаманша, Виктор Сергеевич. И за свое готова горло перегрызть.

Потому что Богдан — мой. И пусть по крови он не родной мне, но он мой по любви. По тому, сколько сил я в него вложила. По ночам без сна, по сказкам, что ему сочиняла, по прогулкам. И я не отдам его.

— Даже если посадят?

— Посадят — сяду. — говорю так, чтобы у него не осталось никаких сомнений. — Но за Богдана пойду на всё.

Делаю глубокий вдох, а потом добавляю, глядя ему прямо в глаза:

— Ты мне поможешь?

— Помогу, конечно. — не колеблется ни секунды. — Что от меня требуется?

— Подделать тест ДНК. Ты же врач. Наверняка у тебя есть связи.

— Есть, — кивает. — Как же без связей?

— Вить. Сделаешь?

— Не вопрос. — он вдруг усмехается чему-то. — Один раз сделал, еще раз сделаю.

— Что сделал?

— ДНК сделал. Прости, что без твоего ведома. Отправил в лабораторию в Москву, без имен, нигде не всплывет это. Богдан и правда сын твоего мужа.

— И зачем ты это сделал?

— Не знаю, это наверное глупо, но когда я увидел Оводова, то подумал, что он ни за что тебя не отпустит. Я бы точно не отпустил. И поэтому я хотел знать наверняка, что я прав, что это его ребенок. И чтобы ты тоже знала и… не сомневалась, что ли.

— А я и не сомневаюсь, Витя, — просто отвечаю я. — Ни в тебе, ни в своем решении. Давай тогда сделаем ещё один, — предлагаю очевидное, — но уже официальный. И чтобы там было написано то, что нам надо.

— Можем сделать. Но если честно, я не думаю, что он тебе понадобится.

— Почему же?

— Ну, насколько я знаю твоего мужа, он не захочет огласки. Когда у тебя будет на руках свидетельство, что Богдан юридически сын Леши, генетическая экспертиза уже не будет иметь такое значение. — подается ко мне, понижая голос. Лукавый взгляд теперь серьезен и сосредоточен: — Мы просто впишем Алексея в бумаги Богдана. Ты это можешь сделать, имея на руках экспертизу, которую я для тебя сделаю. Оводов добровольно не будет оспаривать документы. Это вызовет много шума, а он хочет запугать тебя и решить дело тихо. Ему и Богдан не нужен, а скандал тем более. Он промолчит — я уверен.

— Но как нам получить свидетельство? Там же не дураки работают.

— Не дураки, а полезные люди, которые тебе кое-чем обязаны, — улыбается Витя. — Можно сказать, что свидетельство утеряно, и надо восстановить. У меня есть знакомый в ЗАГСе в Ленобласти. Старый друг, я однажды всю страну на уши поднял, когда его жене был нужен диализ. Он поможет оформить повторное свидетельство о рождении.

То, с какой готовностью он все это говорит, подкупает. Впервые за эти несколько недель я чувствую, что меня немного отпускает. И как будто даже легче дышится, когда он взял часть моей ноши на свои плечи.

— Вить, я в долгу не останусь.

— Ну конечно не останешься. Я же не альтруист какой-то. — Он улыбается. Кривовато, по-мальчишески, совсем не по-докторски. — Когда всё устроится, я планирую позвать тебя на свидание.

Глава 11.

В офисе тихо. За окном темно. Ветер раскачивает фонарь, и тени от него мечутся по стене. Я сижу за столом, доделываю отчёт по летнему лагерю. Так хочется, чтобы как можно больше наших семей получили льготы и смогли отправить детей отдыхать. Цифры плывут перед глазами, но я упрямо вбиваю их в таблицу.

— Ирина Евгеньевна, — Нюра, стоя в дверях, натягивает пуховик на круглые плечи. — Все пишешь — все пашешь? Может, ну его? Одевайся и пойдем, а завтра доделаешь.

— Спасибо, Анечка, — я поднимаю голову, улыбаюсь. — Но ты не жди, там скоро последний автобус, а мне еще час сидеть, не меньше.

Много перемен произошло за то время, что я узнала правду. Но главная перемена случилась во мне.

Раньше я бы ответила Нюре «не нужно» — сухо, с металлом в голосе, чтобы сразу отбить желание лезть в мою жизнь. Сейчас говорю иначе. И сейчас я, правда, хочу пойти с подругой домой, и пошла бы, не смотря на таблицы, но не могу, потому что завтра взяла выходной.

И это еще одна, возможно, самая важная перемена во мне. Я думаю о себе, а не о других. И живу так, как мечтала, или может НЕ мечтала (потому что боялась) долгие годы. Опаздываю на работу, потому что готовила внуку вкусняшки. Ухожу ровно в 6, потому что я и мои близкие важнее всего. Беру выходной среди недели, чтобы провести время с мужчиной, который мне дорог. И который очень мне нравится.

Поднимаю голову, когда слышу, что Нюра поздоровалась с кем-то в коридоре, и через секунду, заполняя собой дверной проём, заходит Оводов. Без шинели, в одном кителе. Лицо серое, скулы острые, как после болезни.

— А ты как всегда сидишь допоздна. Помню, сколько раз ждал тебя на КПП. И вечно удивлялся, что ты выходишь самой последней. — говорит Гриша. Голос спокойный, почти ласковый. Он садится напротив, кладёт руки на стол.

— Просто много дел.

— Как и всегда, — философски замечает он и наклоняется ближе. — Ирочка. Я пришёл, чтобы ещё раз поговорить. По-хорошему.

Я молчу.

— Я понимаю, ты обижена. Я виноват. Признаю. Но давай не будем рубить с плеча. Тридцать пять лет вместе, Ира. Тридцать пять. Я люблю тебя. И ты меня любишь. И Богдана мы вырастим. Вместе. Всё будет, как мы планировали. Анапа, пенсия, море. Ты и я.

— Ты закончил? — спрашиваю тихо.

— Ир…

— Нет, просто если ты все, то тогда скажу я. Оводов, я не вернусь. Ни через неделю. Ни через месяц. Никогда. Развод уже подан, и я не отзову заявление.

Гриша откидывается на спинку стула. Лицо меняется. Ласковая маска сползает, как старая побелка со стены.

— Ну, хорошо, — цедит он сквозь зубы. — Не хочешь по-хорошему…

Он лезет во внутренний карман кителя и достаёт сложенный вчетверо лист. Расправляет, кладёт передо мной. Я вижу шапку, печать, подпись.

— Что это?

— Заявление. В органы опеки. Я отказываюсь от ребёнка, — он отчеканивает каждое слово. — Наташа не выходит на связь уже месяц. Я даже подал в розыск, но ее нигде нет: ни в университете, ни у друзей, ни в Казахстане. Она пропала. Думаю, уже охмурила какого-нибудь идиота типа нас с Алексеем, и живет себе припеваючи, не думая о ребенке, так что я решил оформить его в интернат.

У меня холодеют пальцы. Но я не подаю виду.

— Кстати, — ухмыляется муж. — Я уже нашёл ему семью, Ира. Хорошие люди. Военные. Живут правда далеко от нас, если что, не наездишься. Зато хорошего парня из Богдана воспитают, а не нюню какую-нибудь. Военным, — смотрит на меня выжидательно, — станет.

Оводов знает, на что давить.

Ведь мой самый большой страх, что Богдан и правда захочет когда-нибудь повторить карьеру отца, и я не смогу его остановить. Буду поддерживать, а в глубине души страдать и мучиться.

Он знает это! И именно поэтому говорит, чтобы сделать еще больнее.

Я смотрю на заявление. Потом на Гришу.

— На каком праве ты его составлял?

— На праве отца.

— Ах, отца… — я медленно открываю ящик стола, достаю папку, кладу на стол. — Тогда у меня для тебя новость, Оводов. Ты не отец. Ты — дед. И по возрасту, и по статусу.

Он хмурится. Я раскрываю папку и пододвигаю к нему лист. Копия свидетельства о рождении. В графе «отец» — мой сын. Алексей Григорьевич Оводов.

Гриша вглядывается в документ, потом переводит взгляд на меня:

— Что это за херня?

— Свидетельство. На Богдана. Видишь, отец — Лёша. Ты теперь официально дедушка. Поздравляю.

— Ты врёшь. Я сделаю тест ДНК.

— Не утруждайся. Я уже сделала, — я достаю из той же папки второй лист, кладу рядом. — Вот экспертиза. И тоже отец — Алексей. А ты, Гриш, здесь вообще не фигурируешь.

Он хватает бумаги, впивается в них глазами. Я вижу, как дрожат его пальцы. Вижу, как он ищет несостыковки, подделку, ошибку.

— Но группа крови… — бормочет он.

— Ошибка лаборатории, Гриш, — говорю почти с жалостью. — Они просто перепутали группу крови, когда брали анализ в роддоме, представляешь? Такое бывает, а я и не знала. Панику подняла, вам скандал учинила.

Он поднимает на меня глаза. В них плещется ярость — густая, тёмная.

— Вот смешно вышло, — продолжаю спокойным голосом, — Богдан тебе и не сын вовсе, а разводимся мы всё равно. Только не потому, что ты мне изменил. А потому что ты, Гриша, — жалкий и ничтожный человек. На которого я потратила тридцать пять лет. И не потрачу больше ни минуты своей жизни.

Он медленно встает, стул с грохотом катится назад.

— Думаешь, переиграла? — шипит. — Думаешь, бумажками своими отгородилась?

Оводов хватает меня за руку. Пальцы сжимаются так, что я вскрикиваю.

— Ничего у тебя не выйдет, сука. Я тебе жизни не дам. Ни тебе, ни твоему драгоценному Богданчику. Хочешь воевать? Будет тебе война. Только не жалуйся потом, что проиграла.

Он сжимает всё сильнее. Я пытаюсь вырвать руку, но он держит меня, как клещами. В глазах у него — безумие. Настоящее, какое я видела только в страшных фильмах.

— А ну отпусти её, урод плешивый! — раздаётся от двери.

Гриша вздрагивает и оборачивается. В проёме стоит Нюра. В пуховике нараспашку, красная, щёки пылают, глаза горят.

— Анна Петровна, — цедит он, — иди куда шла, там алкаш твой тебя небось заждался уже.

Он сжимает пальцы, я вскрикиваю от боли.

— А мне можно? У меня алкашей нет. — раздаётся другой голос.

Галя, наш юрист, проталкивается мимо Нюры. Она в очках, с папкой, маленькая — но смотрит на Гришу так, будто он таракан, которого сейчас раздавят.

Я смотрю им за спины. Весь дверной проём заполнен. Мои девочки. Весь коллектив! Они стоят плотной стеной. Нюра, Галя, Лена, Рита, Марина, Ольга, даже уборщица Валентина Степановна. И смотрят на Гришу с такой ненавистью, что он невольно отпускает меня.

— Не пойму, ты Бога совсем не боишься? — Нюра делает шаг вперёд. — На женщину руку поднял? А ну-ка отойди от неё.

— Это вас не касается, — рычит Гриша, — а только меня и моей жены.

— Бывшей, — поправляю я просто.

Гриша дёргается ко мне, но Нюра преграждает ему путь.

— А я вот по какому вопросику, товарищ полковник, — она упирает руки в боки. — Помнишь, ты нас из очереди на квартиру три года назад вычеркнул? Я подумала, это ведь тогда не очень законно было.

— У тебя сын на пенсию раньше срока ушел. И муж пьет.

— На пенсию Тема ушел по состоянию здоровья. — Нюра улыбается. — А Андрюха месяц как в завязке. А даже если и нет, у нас полстраны пьёт. Юридически всё было оформлено правильно. А ты своё решение продавил в обход комиссии. Думаешь, не всплывёт?

Гриша открывает рот, но Галя не дает ему сказать:

— Не говоря уже о том, как ты на прошлой неделе подмахнул тендер на поставку. И если поднять вопрос, то будут разбираться, зачем ты это сделал.

— А мне ты в прошлом году на корпоративе за задницу ущипнул, — выплывает вперёд Рита. — Вот так, — она показывает двумя пальцами, — взял и ущипнул. А это между прочим харасмент.

Гриша смотрит на нас с отвращением.

— И что? — шипит он. — Думаете, я вас боюсь? Кто вам поверит?

— А я, — Нюра поднимает руку с телефоном, — записала весь ваш разговор. И про детдом, и про то, как ты Ирине Евгеньевне руку выкручивал, и как угрожал. Хочешь — в прокуратуру отправлю? Или сразу в Москву? Как думаешь, это ускорит получение генерала, а?

Он замирает. Смотрит на телефон. Потом на меня. Потом на Нюру. Обводит всех нас глазами.

— Суки, — выдыхает он. — Все вы бабы — суки.

— Пошёл вон, — говорю тихо, и устало закрываю глаза.

Я победила!

Нет. Мы победили!

Ноги подкашиваются. Я опускаюсь на пол прямо там, где стояла. Меня трясёт. Слёзы текут по щекам.

— Девочки, — шепчу я.

— Ир! — Нюра падает рядом, обнимает. — Ну, ты чего?

— Ну, всё, всё, — Галя присаживается с другой стороны, гладит меня по голове. — Ушёл твой полковник. И не вернётся.

— А если вернётся, — доносится голос Риты, — Мы ему такое устроим, мы ему… уууух!

Она трясет кулаком в дверной проем, а мы смеемся. Сначала тихо, потом громче. Хохочем, так, как никогда раньше.

— Ты как? — Нюра заглядывает в лицо. — Рука болит?

— Нормально, — отвечаю.

— Я как увидела, что этот к тебе пошёл, сразу весь баб-батальон развернула, — Нюра улыбается, откидывая волосы со лба. — Мы ж не просто так работаем. Мы — сила.

— Нюра, — говорю тихо, — ты прости меня, пожалуйста.

— За что?

— За квартиру эту, дурацкую. Я правда хотела сделать все правильно.

— Да проехали, — она отмахивается. — Если бы не тот случай, сын бы так и не начал чесаться. А теперь в Самару к сватам едут, он там бизнес хочет открывать. Наконец-то от маминой сиськи оторвался, здоровый лоб. А нам с Андреем вдвоём в нашей берлоге — она улыбается, — как в санатории.

Я вытираю слёзы ладонью. Смотрю на своих девочек и не могу сдержать улыбку.

— Ещё месяц назад, — говорю, когда все замолкают, — я думала, что всё. Нет у меня больше семьи.

Обвожу их взглядом.

— А она у меня вон какая большая.

Нюра хлопает меня по коленке.

— А ты сомневалась, генеральша?

И мы смеёмся. Сидя на полу в офисе, вот так прижавшись друг к другу, такие разные, но единые вместе женщины.