Виктор уходит. Богдан убаюканный на моих руках, снова посапывает — после компресса жар немного спал, дыхание выровнялось. Катаев обещал вернуться через час с вещами и лекарством.

Оставшись одна, сажусь в кресло, укачиваю внука. Смотрю на его длинные ресницы, на пухлые губы, на ямочку на подбородке — Лешину ямочку. Богдан так похож на моего сына, что это причиняет физическую боль. Но теперь я знаю, что это не Лешины черты. Это Оводовские. Все они одинаковые — порода, которой Гриша так гордится.

И стоит мне об этом подумать, как в прихожей гремит замок.

— Ира? — голос Гриши разносится по коридору. Басит, как всегда, властно, уверенно. — Ты чего трубку не берешь?

По звукам шагов понимаю, что он проходит в гостиную, потом на кухню, в нашу спальню.

— Ира!

Наконец догадывается заглянуть в спальню. И я вижу, как его лицо вытягивается от удивления, непонимания. И напоследок — от злости. Потому что он видит на моих руках Богдана, который, по его мнению, тоже должен был уехать с матерью.

— Ты почему еще здесь? — рявкает он, даже не поздоровавшись. — И почему... — он кивает на внука, — он с тобой?

— Не ори, — говорю шепотом, — ребенка разбудишь.

Гриша кривится:

— Где Наташа?

— В смысле, ты же сам сказал, что получила место в университете. Или это очередное вранье от товарища полковника?

Гриша морщится.

· Записку написала, что не может его воспитывать — и уехала.

— Куда?

— Как куда, гастролировать с цирковой труппой, разумеется.

Муж смотрит на меня так, как будто я сумасшедшая. Потом снова переводит взгляд на Богдана. В его глазах нет ни любви, ни нежности к ребенку, которого он почти два года внуком считал. Только чистое неприкрытое раздражение. И ничего больше.

— И оставила его на нас. Видал я конечно разных птиц, но таких кукушек ни разу. А ведь мне эта Наташа с самого начала не понравилась, но нет же, надо было притащить ее в дом.

— Серьезно? Гриш, ты серьезно?! Я виновата во всем этом, — неопределенно обвожу комнату взглядом. — Или все таки, есть другой человек, который эту херню сотворил?

Гриша опускается на диван напротив меня и устало закрывает лицо ладонями.

— Заварил, Ир, — доносится глухой шепот. — И готов жизнь положить, чтобы это исправить. Я пиздец перед тобой виноват. Не знаю, как ты на меня смотришь.

— С ненавистью.

— Понимаю, — соглашается он. — Но это пройдет. Я все сделаю, чтобы ты снова смогла мне доверять.

Я даже не успеваю сказать, что нет такого способа, и что после их предательства я никогда не смогу снова смотреть на мужа, как раньше, но вдруг он говорит такое, отчего мое сердце разбивается окончательно.

— Ладно, ты не волнуйся, пожалуйста. Я это все заварил, я и исправлю. Найду Наташу, а если не получится, то как-нибудь решу. Господи, скажи она раньше, я бы уже тогда все исправил!

— А что бы ты сделал, Гриш? Как исправил?

— На аборт бы её отправил, конечно же, — отвечает муж, не задумавшись ни на секунду.

И мне от этого становится так больно, что я кусаю палец свободной руки, чтобы не застонать в голос. Конечно же он отправил бы её на аборт. Само собой.

— Как смешно, Гриш, — отвечаю глухо. — Я ведь думала, до последнего думала, что ты бы сказал другое.

— Что?

— Что никогда бы с ней не переспал, например. Вот это не привело бы к последствиям, а не отправить Наташу на аборт.

— Потому что я не мечтатель, а реалист. Случилась жопа. И мне нужно разгребать ее последствия, пока ты придираешься к словам. Ты же видишь, как мне херово от всего этого!

Он говорит это громче, резче, и Богдан снова начинает нервно кряхтеть. Я начинаю мягко его покачивать, чтобы опять не расплакался. А муж смотрит на это нетерпеливо, ведь раньше в любой ситуации именно он был моим приоритетом. Но всё же не торопит, ждет, что я ему отвечу. И выглядит при этом таким несчастным, таким потерянным.

— Вижу, Гриш, — киваю, — конечно вижу.

И улыбаюсь при этом. Гриша смотрит на меня с надеждой, в глазах мелькает что-то детское, беспомощное.

— Ирочка, просто дай мне шанс. Я все сделаю, все исправлю. И мы заживём, как раньше. Как раньше, Ир. Ты же тоже этого хочешь, да?

Я так хорошо его знаю, что могу сказать, о чем он сейчас думает. Что я наконец-то смягчилась. Думает, сейчас я привычно скажу: «Ладно, проехали». И всё вернется на круги своя. Что у него получилось уладить и этот косяк. Эх, Оводов...

Смотрю на его седой ёжик, на морщины вокруг глаз. На руки, сжатые в кулаки. И чувствую, как внутри что-то с треском обрывается.

И, нет, я не даю ему шанса, я как раз хочу убедиться в том, что никаких шансов нет, и не будет.

— Ладно, — говорю тихо. — Скажи мне, как это было. Расскажи.

— Что — как?

— Всё. С самого начала. Как вы... — я запинаюсь, горло перехватывает, — как вы оказались в одной постели.

— Ир, ну зачем тебе это? — он морщится, отводит взгляд. — Только больнее будет.

— Мне уже больно, Гриш. Хуже уже вряд ли будет. Рассказывай.

Он молчит недолго. Поднимается на ноги. Потом тяжело вздыхает, проводит ладонью по лицу.

— Она пришла ко мне в кабинет. Через несколько дней после того, как все началось. Сама напросилась, и пришла. Плакала, кричала, я просто хотел, чтобы она замолчала. Я пытался её утешить. Как отец, понимаешь? Как старший товарищ. А она...

— Она что?

— Сама на меня залезла, ведьма, — он неприязненно щурит глаза. — Я как под гипнозом был, ей Богу. Может она и правда меня приворожила, не пойму. Короче, я не устоял. Чёрт, Ира, кто бы устоял? Тем более ты помнишь, в каком я был состоянии, сам не свой. Я просто не подумал. Один раз. Это было один раз!

А я слушаю всё, что он говорит таким уверенным голосом, вспоминаю, что мне накануне говорила Наташа, и с горечью понимаю, что Оводов правда так думает. Правда верит в эту версию случившегося. Что Наташа сама набросилась. Что он просто не устоял. Как будто он — пассивная жертва обстоятельств, а не взрослый мужик, который трахнул невесту своего сына.

- Один раз? — переспрашиваю, глядя в глаза.

— Один. — командным голосом отвечает муж.

— И ты хочешь, чтобы я в это поверила, да?

— Да. Потому что это правда.

— Но я тебе не верю, Гриш. Прости, конечно. Но нет. Так что собирай свои вещи и уходи отсюда.

— В смысле? Куда?

Киваю.

— В штаб.

— Ира, это даже смешно. На диване в коридоре в раскоряку спать?

— Где Наташу трахал, там и спи.

— Ира, ты меня вообще слышишь? — рявкает так громко, что внук начинает хныкать.

— Тише! Ты мне ребенка разбудишь!

— Какого, сука, ребенка? Ты понимаешь, что это не ребенок, а катастрофа?! Он всё разрушит, Ира! Мою карьеру, мою репутацию, нашу семью!

Богдан просыпается, испуганно смотрит на деда, морщит нос, губы. Я качаю его, глажу по спинке, а сама чувствую, как во мне закипает злость.

— Очнись, Гриша! — теперь кричу и я. — Разрушил всё ты! Ты, ты, подлец, я же тебе так верила, я тебя так любила, я жизнь за тебя положить была готова, на край света за тобой бы пошла! Да я и шла за тобой! Всегда шла! Всегда выбирала тебя, а не себя, и не просила ничего в ответ, а ты… ты… Боже, какой ты мудак, Гриша! Как я тебя ненавижу…

— Ирочка, я исправлю! Я все исправлю.

Оводов… плачет. Впервые в жизни мой муж, моя скала, моя глыба начинает плакать.

Никогда раньше, ни во время первого выкидыша, сложного, на поздних сроках, когда врачи не знали, выживу ли я вообще.

Ни когда впервые увидел нашего сына — Лешу.

Ни когда хоронил отца.

Ни в тот самый страшный день, когда нам пришли самые страшные в мире новости.

Никогда раньше мой муж не плакал. Сейчас же рыдает до хрипа, так что грудь ходуном ходит.

— Ир, я все исправлю, клянусь, просто дай мне шанс.

— Хорошо, — отвечаю медленно. Таким странным голосом, будто он не мой вовсе. Будто это не я говорю, а механическая кукла. — Я дам шанс, а ты дашь мне время. Гриша, мне нужно побыть с этим наедине, прожить это и тогда, тогда возможно, у нас все получится.

Вру. Но сама себе верю. Чтобы и он поверил тоже. И наконец ушел, оставив меня одну.

Точнее с Богданом, одной я уже никогда не буду.

Прижимаю к себе внука, как самое ценное в мире сокровище. И молюсь о том, чтобы Гриша просто ушел. У меня нет сил на борьбу сейчас, но я знаю, что не сдамся. Что буду сражаться со своим мужем за себя и за этого ребенка.

Оводов с сомнением смотрит на меня, но соглашается. Он медленно кивает и странно, как лунатик, пятится спиной к двери.

— Хорошо, Ирочка. Как ты скажешь. Я сделаю все, что ты скажешь, маленькая. Неделя, две недели, я потерплю. И клянусь, все будет хорошо. Я больше никогда не обижу тебя.

— Иди, Гриша, — киваю, — иди.

И не описать словами, какой я чувствую облегчение, когда закрываю за ним дверь.