Из сна меня что-то резко выдергивает. Кажется, опять снился кошмар...

Открываю глаза и около минуты просто смотрю в потолок, по которому скачут тени от не до конца задвинутых штор. Жду, пока сердце перестанет так бешено колотиться.

Сажусь, тру лицо ладонями. Голова тяжелая, будто свинцом налита. За окном уже светло — солнце бьет в стекло, высвечивая каждую пылинку в воздухе.

В квартире тихо.

Накидываю халат, выхожу в коридор. Дверь в комнату, где спят Наташа и Богданом, закрыта. Неужели еще спят? Наверное. Мы закончили говорить сильно за полночь, не думаю, что после такого Наташа рано встанет.

Насыпаю кофе в турку, заливаю водой, ставлю на медленный огонь. Прислоняюсь к столешнице, смотрю на коричневую поверхность и не вижу ничего. Только слышу, как шипит в турке, поднимаясь, пена. Да, кофе — то, что мне сейчас надо. Сейчас выпью, приду в себя, и тогда решу, что делать...

Из детской доносится плач.

Кажется, Богдан проснулся. Ну вот. Сейчас Наташа встанет, покормит его, переоденет, и они уйдут.

Плач становится громче, настойчивее.

— Наташа, — зову, не отворачиваясь от плиты. — Богдан плачет.

Тишина.

— Наташа! — повышаю голос. — У тебя сын плачет, сделай что-нибудь!

Ни звука.

Выключаю плиту. Иду в коридор. Останавливаюсь у двери. Богдан уже захлебывается, переходит в крик. Я прислушиваюсь: внутри — ни шороха, ни шагов, ни голоса.

Не понимаю.

— Наташа? — стучу. — Ты там спишь, что ли?

Молчание.

Толкаю дверь и снова упираюсь взглядом в пустые стены.

Богдан сидит в кроватке. Личико красное, мокрое от слез, кулачки сжаты. Он тянет ко мне ручонки и кричит. Надрывается так, что у меня сердце разрывается.

Подхожу, прижимаю к себе.

— Тш-ш-ш, маленький, тише. — качаю, глажу по спинке. — Где мама?

И тут я замечаю листок.

Он приколот к одному из гвоздей на стене. Тех, что остались от рамок. Обычный такой листочек, в клетку, вырванный, наверное, из блокнота. И на нём что-то написано Наташиным почерком — круглым и аккуратным.

Опускаю Богдана на кровать — он хватается за халат, опять начинает плакать. Приходится снова взять его на руки.

— Сейчас, маленький. Сейчас.

Срываю записку. Читаю.

«Ирина Евгеньевна, простите меня. Простите за всё. Вы были мне лучшей мамой. А Богдану — самой лучшей, самой настоящей бабушкой.

Я всегда верила, что это Лешин сын, даже не рассматривала, что может быть иначе. Если бы я допустила хоть каплю сомнения в этом, то не согласилась бы жить с Вами, а уехала из города сразу.

Теперь приходится уезжать почти через два года.

Вы уже поняли, что я сделала это сама, без Богдаши. Представляю, как вы меня осуждаете и ненавидите, еще больше, чем раньше. Но я не могу... Я не могу сейчас воспитывать ребенка. Себя-то не могу, а тут еще он.

Я уверена, что вы единственный человек, с которым наш Богдан будет счастлив.

Не ищите меня. Скажите Богдану, когда подрастет, что мама его любила. Может, когда-нибудь я вернусь и расскажу ему всё сама. Простите».

Я перечитываю еще раз. И еще несколько раз после.

Смотрю на Богдана. Он всхлипывает, прижимается ко мне мокрой щекой.

— Она ушла, представляешь! — сама не верю тому, что говорю.

Ушла!

Просто ушла и оставила ребенка. И кому? Мне? Мне!

Кладу Богдана обратно в кроватку. Бросаюсь в спальню.

Телефон. Где мой телефон?

Нахожу на тумбочке, хватаю, набираю Наташу.

«Абонент недоступен».

Еще раз.

«Абонент недоступен».

Я понимаю, что она отключила мобильник, но все равно продолжаю набирать её номер в восьмой в девятый, сотый раз.

Понимаю, что надо позвонить Грише. А что еще мне остается? Он единственный, кто может знать, где Наташа. Пальцы дрожат, когда ищу в исходящих его номер. Трубку снимает после первого гудка.

— У аппарата.

Голос у мужа спокойный, командирский. Как всегда.

— Гриша, где Наташа? — выпаливаю без приветствия.

— Не понял, Ира. Что значит — где?

— Я тебя спрашиваю! Где она?

— Ира, — голос становится жестче, — о чем ты говоришь. С какой стати я должен знать, где Наташа?

— А кто, если не ты? — шиплю. — Ты же ей не посторонний человек, а отец вашего совместного ребенка!

В трубе воцаряется тишина.

— Ира, — наконец говорит муж. — Соберись уже, я тебя не узнаю. Если Наташи нет, значит, у нее хватило мозгов уехать. Наверное, пришел ей перевод в университет, который она ждала, ты же знаешь.

— Под конец учебного года?

— Почему нет? Я давно связи свои дергал, чтобы её устроить на очное, ты ведь сама просила помочь ей. Вопрос решен? Решен! Так что не думай об этом, собирайся на работу. Я вечером вернусь, и мы серьезно поговорим. Всё совсем не так, как ты себе нафантазировала. А Наташа… Уехали и слава Богу.

Я замираю.

— Что ты сказал?

— Говорю, — в его голосе сквозит облегчение. Такое явное, что меня тошнит. — Уехали — и хорошо. Это самое правильное сейчас решение, а иначе… сплетен не оберешься.

Его проблема не в том, что он изменил и скрывал это, а в том, что это вылезло наружу. И сейчас нужно замять.

— Ира, — говорит Гриша с легким раздражением в голосе. — Что у тебя там шумит? Выключи телевизор.

Выхожу из оцепенения и прислушиваюсь — Богдан уже не плачет — он надрывается. Сжимаю телефон так, что пальцы белеют.

— Знаешь, Гриша, — говорю медленно и четко, — лучше я выключу тебя.

Нажимаю отбой.

Муж перезванивает сразу же. Не реагирую. Отключаю звук, кладу телефон на стол. Возвращаюсь к ребенку.

Смотрю на Богдана. Он лежит, плашмя, даже не красный, побледнел весь, напуган, плач хриплый. Дышит тяжело, с присвистом.

Чужой ребенок? Ребенок мужа и любовницы? Что Я делаю, Господи?! Это же мой внук!

— Мой мальчик, — срываюсь к нему, хватаю на руки. — Мой золотой! Моя булочка.

Касаюсь губами лба — горит.

У него жар. Бог знает, где он провел предыдущую ночь. Куда его занесло с непутевой Наташей. А он после прививки…

Паника накрывает с головой. Бегу за своим градусником — детский увезли с остальными вещами. Пока измеряю, фиксируя его в объятьях, хватаю телефон — пропущенных одиннадцать, все от Гриши.

Открываю контакты, начинаю набирать номер единственной больницы в нашем городе.

Сообщаю всё быстро: нужен педиатр на дом, ребенку год и восемь, температура высокая, плачет, не успокаивается. Адрес такой-то.

Кладу трубку.

Богдан тихо постанывает, вжимается в меня. Я хожу по комнате, качаю, глажу по голове.

— Сейчас, маленький, сейчас доктор придет. Все будет хорошо. Потерпи, мой хороший.

Стук в дверь раздается через три минуты, я только успеваю достать градусник — тридцать девять, как я и думала. Иду открывать, Богдан на руках, ослабевший, вялый.

На пороге стоит и улыбается тот самый врач с кустистыми бровями.

— О, знакомые лица, — говорит и смотрит на Богдана.

— Так быстро?

— Я живу с вами на одной лестничной клетке, — он пожимает плечами. — Соседи, можно сказать. Мне передали вызов, ну и зашел, чтобы потом не возвращаться. Но могу и попозже, в обход, если желаете.

— Нет-нет, — впускаю его. — Проходите, пожалуйста, скорее.

Он проходит в коридор, снимает ботинки. Идет за мной в комнату, смотрит, как я пытаюсь с Богданом на руках застелить чистое полотенце на большую кровать, чтобы уложить его.

— Давайте-ка посмотрим, как наш герой, — он берет мальчика на руки. — Бабуля, ложку чайную несите.

Послушно семеню на кухню, хватаю маленькую ложку, возвращаюсь обратно.

— Так, открывай рот, покажи, что там... — ручкой от ложки, как шпателем орудует доктор. — Да, горло красное. Температуру мерили?

— Нет. То есть, да... Простите, я совсем растерялась и как будто все забыла. Богдан еще не болел так, мне даже спросить не у кого, что делать. Его мать уехала, и вот… — не знаю почему я так откровенна с этим мужчиной.

Он кивает, а затем поворачивается к внуку, ловко раздевает Богдана, осматривает, слушает. А сам поглядывает на меня:

— А вы, я смотрю, мировая бабушка. Все будет хорошо.

— Ну как же, — я сжимаю руки, чувствуя, как от понимания всего случившегося розовеют щеки. — Как оно может быть хорошо? Я осталась одна с ребенком. Мне его даже переодеть не во что! Наташа всё увезла. И я даже не знаю, куда, вряд ли она забрала все эти вещи с собой, но даже если… У нас даже памперсов нет!

— Вещи, — врач перебивает меня спокойно, — это самая маленькая проблема, которая должна вас сейчас беспокоить. Купите. Вы не знаете, у нас в городе есть Детский мир?

— Какой там? Только Дом Быта, — хмыкаю я. — Но там дорого, и качество ужасное. Наташа всегда заказывала все через интернет.

— Ну, раньше заказывала Наташа, теперь будете заказывать вы. А пока эти заказы придут, мальчику нужно что-то носить. — Он смотрит на меня внимательно, серьезно. — Бодики, штанишки. И подгузники нормальные, чтобы попа не прела. Знаете что? А напишите мне короткий список. Пока будете делать компресс, я сбегаю в этот ваш Бытовой Дом и всё куплю.

Я смотрю на него в изумлении.

— Как это — сбегаю? А работа?

Он хитро улыбается. И как будто даже моложе становится от этой улыбки.

— Ну, Ирина Евгеньевна, я вас умоляю. Что важнее, — говорит он, кивая на Богдана, который уже посапывает у него на руках, — спасение жизней или чтоб у этого мужичка ничего не сопрело? Ну, что вы стоите? — протягивает мне ручку из своего саквояжа. — Пишите свой список.

Переворачиваю записку, которую оставила мне Наташа и на обратной стороне начинаю по пунктам записывать:

— сироп от температуры

— подгузники

— крем для попы

— Штанишки, кофта с длинным рукавом размер 86

— Слушайте, я ведь даже не знаю, как вас зовут, — выдыхаю устало.

— Вооот, а я все думал, когда вы спросите. Итак, меня зовут Катаев Виктор Сергеевич. Для друзей — Витёк. Витюша. Можно даже Викторина.

— Виктор будет достаточно, — отвечаю и протягиваю этому странному человеку список.