Я молчу, но не потому что раздумываю, просто… Мне трудно и больно видеть Наташу и Богдана. Особенно его.

— Я пыталась найти гостиницу, — тихо шепчет Наташа, но нашла только на трассе, а нас не выпустили, комендантский час. Мы сможем только завтра уехать.

Богдан кивает головой в такт маминым словам, будто понимает, о чем та говорит. Разморенный, с красными от мороза щеками, он похож на советского пупса.

А еще, на моего сына.

И, конечно же, на моего мужа. То есть, своего отца.

Сглатываю, отворачиваюсь в сторону и отвечаю:

— Ты можешь переночевать у меня, только если все расскажешь…

Наташа вздрагивает, но кивает. Богдан что-то лопочет, стараясь привлечь мое внимание, но я не смотрю на него. Вернее, смотрю, но не вижу.

Ничего не вижу, кроме пелены соленых слез перед глазами.

На самом деле бы впустила Наташу с сыном и без условий. Ни за что не допустила бы, чтобы Богдан ночевал на вокзале или в дешёвом отеле на трассе, где останавливаются дальнобойщики. Но об этом я ей не скажу. Пускай думает, что свое пребывание здесь ей придется отработать честностью.

- Он спать наверное хочет, — с момента как я все узнала, не могу называть Богдана внуком, — иди, уложи, а потом вернешься и поговорим.

Наташа уходит в спальню, и я слышу, как тихо скрипит дверь, как шуршит одеяло, как она поет колыбельную, которой я ее научила. Ту самую, что я пела когда-то Леше, а потом и Богдану.

Там высоко, высоко кто-то пролил молоко,

И получилась млечная дорога,

А вдоль по ней, вдоль по ней

Между жемчужных полей

Месяц плывет, как белая пирога.

А на луне, на луне,

На голубом валуне

Лунные люди смотрят, глаз не сводят,

Как над луной, над луной

Шар голубой, шар земной

Очень красиво всходит и заходит.

Закрываю дверь на кухню и включаю чайник, надеясь что его шум хоть как-то перебьет дурацкую песню.

Когда чай заваривается, сажусь за стол и грею ладони о горячий бок кружки.

Дверь скрипит снова — на этот раз осторожно. Наташа появляется в проёме, замирает и смотрит на меня.

— Я войду? — спрашивает тихо.

Я поднимаю глаза.

— Господи, какая почтительность. Что-то когда ты с моим мужем спала, разрешения у меня не спрашивала.

Наташа густо заливается краской и отворачивается к плите. Наливает себе чай, садится напротив и прячет лицо за большой синей кружкой.

Мы молчим.

— Завтра мы уедем, — произносит она, наконец. — Вы нас больше не увидите.

Я не спрашиваю куда, но она сама поясняет:

— В Усть-Каменогорск. Там от папы квартира осталась. Это лучше, чем здесь искать, а служебное мне все равно не положено.

Я равнодушно жму плечами.

— И к чему такие сложности? Могла попросить Оводова. Он не бедствует, снял бы тебе квартиру.

Наташа опускает лицо вниз и молчит. Через какое-то время на кухне раздаются тихие всхлипы.

— Я молилась, чтобы этот ребенок был от Леши. Я так этого хотела, что даже не рассматривала другие варианты.

— А были другие варианты? Помимо моего сына и мужа? Это интересно.

— Ирина Евгеньевна, не надо, — жалобно просит Наташа, и я останавливаюсь. Но ненадолго, потому что на языке так и свербит вопрос.

— Как это случилось?

Наташа всхлипывает. Вытирает рукавом красный, распухший от слез нос.

— Когда Лёша… уехал, я ничего не знала и не понимала. Мне было очень страшно. От него никаких новостей, в городе вообще тишина, даже спрашивать что-то было боязно. Я постоянно смотрела новости, а там… одно хуже другого. Не знаю, чем я думала, наверное, нужно было позвонить вам, но я решила, что у Григория Андреевича будет больше информации, как никак он тоже военный. Я позвонила и попросила о встрече, он сказал, что я могу подойти в штаб после работы. Когда я его увидела… на нем лица не было от нервов. Но он все равно смог меня поддержать, и нам обоим стало легче, когда мы поговорили.

Наташа запинается, и добавляет:

— В тот раз мы только говорили, клянусь!

— Понятно. Но одним разом все не ограничилось, видимо?

Наташа молча машет головой.

— На следующий день он позвонил мне сам. Предложил держаться вместе, чтобы было не так плохо. Я снова приехала к нему и просто сидела, пока Григорий Андреевич работал. Мне становилось лучше, когда я смотрела на него, ведь он так похож на Лешу. Я убеждала себя, что это Леша и есть, только повзрослевший, возмужавший. Что я дождалась его, и мы прожили долгую, счастливую жизнь вместе, прямо как вы. — Она подняла на меня красное от слез лицо. — А потом… Я не знаю, как так вышло. Я плакала, а он обнял меня, погладил по спине, и…

— Умоляю, избавь от деталей, — обрываю резко.

Наташа замолкает. Я смотрю в свою кружку, и чувствую, как к горлу снова подступает тошнота.

То, что сделал со мной Оводов, — это не просто измена. Не просто предательство. Он отобрал у меня семью. Ни мужа, ни невестки, ни внука. Ничего не осталось.

Я встаю и уже хочу уйти, но внутри закипает обида. Нет, я не договорила. Я не поставила для себя точку.

— Хорошо. — хриплю сдавленно. — И сколько раз вы утешали друг друга у меня за спиной? Или, может, вы до сих пор занимаетесь… этими утешениями?

— Ирина Евгеньевна, это было всего несколько раз, я клянусь.

— Здесь? У меня дома?

— Никогда! — Наташа в ужасе округляет глаза. — Пару раз на работе и один в машине, Григорий Андреевич меня подвозил. Всё. Потом мы оба решили прекратить это и даже не вспоминать.

Я разворачиваюсь к своей несостоявшейся невестке.

— А потом ты узнала, что беременна, и решила выгодно пристроиться, чтобы не воспитывать Богдана самой?

— Ирина Евгеньевна, клянусь, я тогда и не думала об этом. Я просто пыталась выжить. Когда пришла новость, что Лёша погиб…

— Пропал, — обрубаю холодно. — Мой сын пропал без вести.

— Конечно, — она кивает как болванчик. — Когда он пропал, это было всё равно что меня самой не стало. Я очень любила вашего сына.

— Так любила, что забеременела от его отца.

— Я никогда не думала, что это может быть ребёнок Григория Андреевича.

— Хватит! — я срываюсь на крик. — Что за фарс! Григорий Андреевич! В постели ты его тоже так называла? По имени-отчеству? Или по званию?

— Мама, не надо, — исступленно шепчет Наташа и тут же зажимает рот ладонью. Она снова сказала мне «мама». Как раньше.

Некоторое время мы молчим, не зная, что еще сказать.

Первой не выдерживает Наташа.

— Никак я его не называла, — говорит она глухо. — И он меня никак. Григорий Андреевич только вас любит. А я… Со мной он просто пытался не сойти с ума за те несколько дней, что мы ждали новостей. Это было глупо и неправильно. Настолько неправильно, что мы оба забыли и никогда не вспоминали нашу связь. Клянусь. Чем угодно. Хоть здоровьем Богдана.

Я бью кулаком по столу. Наташа вздрагивает, чай из ее стакана выливается на скатерть.

— Собой клянись, — рычу по-звериному. — А ребёнка сюда не приплетай.

Я отворачиваюсь и все-таки иду к выходу. Дальше оставаться здесь невозможно.

— Ирина Евгеньевна, — окликает Наташа. — Простите меня.

Я останавливаюсь в дверях.

— И за что ты просишь у меня прощения? — спрашиваю, не оборачиваясь.

— За то, что переспала с вашим мужем, а потом не сказала об этом.

Хочется рассмеяться ей в ответ.

— Боже, ты думаешь, проблема только в этом?

Она молчит.

— Лишиться мужа — это больно, — говорю я. — Лишиться человека, с которым ты прожил большую часть своей жизнь, все равно что отрезать себе руку или ногу, настолько мы срослись друг с другом. Но вы забрали у меня не просто это. Вы… Вы все забрали. Сначала сына, потом мужа, потом тебя, которую я называла дочкой, и наконец Богдана. Это не просто измена, Наташ. Это убийство. Вы с Гришей убили меня.

— Но мы не хотели…

— Хотели! Иначе бы не сделали! Пока я вспоминала, как дышать, как жить, пыталась не сойти с ума в ожидании хоть каких-то новостей о сыне, вы утешали друг друга. А теперь, когда я только-только стала приходить в себя, вы забрали у меня внука. Единственное, ради чего я хотела хотя бы попытаться быть счастливой.

Я замолкаю. За спиной слышны всхлипы. Наташа плачет. Я знаю, что ей больно. Но не так, как мне.

Выхожу в коридор.

— Я уйду завтра утром, — говорит она мне в спину. — Вы меня даже не услышите.

Я иду в спальню. Ноги ватные. Глаза сухие. Слишком устала. Настолько, что не придаю значения этой странной формулировке.

«Я уйду».

Не «мы».

Я.