Зима наконец сдалась. Снег осел, почернел, сполз с крыш и теперь лежит только в тени, под забором, грязный и ноздреватый, в то время как по карнизам уже бьёт капель.

Я сижу на кухне, подобрав ноги под себя, и с наслаждением уплетаю макароны, которые для меня сделал Витя. Он заставляет называть это пастой, я сопротивляюсь, но только чтобы его позлить.

— Точно не будешь? — в третий раз спрашиваю у Катаева, указывая взглядом на тарелку.

Тот качает головой. Он крутит в пальцах чайную ложку, то положит, то снова возьмёт. Обычно он так не делает. Обычно он сидит уверенно, вальяжно положив руку на спинку стула, и хитро смотрит на нас с Богданом. А сейчас тихий, как на экзамене.

— Ира, — говорит он наконец, и ложка звякает о блюдце. — Меня переводят.

Я медленно киваю.

— Куда?

— Обратно в Москву.

На кухне становится тихо.

— Вить… — я отвожу взгляд.

Он ждёт.

Это неожиданно. То есть — нет, этого следовало ожидать, такие, как он, не засиживаются в гарнизонных больницах, но сейчас… Сейчас, когда всё только начало устаканиваться, когда мы только-только стали привыкать друг к другу…

— Когда? — спрашиваю, не поднимая глаз.

— Как можно скорее, но у меня есть возможность растянуть перевод до лета.

Я киваю. Просто киваю. Говорить тяжело. Горло снова сдавливает спазм.

— Конечно, надо ехать. Тем более, что ты так и не привык к нашим холодам. Просто это так неожиданно, я даже не представляю, как буду справляться без тебя.

Витя подаётся вперёд, ставит локти на стол.

— А как я без вас?

Без вас. Без меня и Богдана.

— Вить… — голос дрожит.

— Подожди, — он выставляет ладонь. — Не перебивай, я и так волнуюсь.

Он хмурится. Смотрю на его кустистые брови, которые сейчас сведены к переносице, на открытый взгляд, на сильные, с мозолями руки, на всего него, невыносимого, смешного, и такого правильного Виктора, и уже скучаю. Так сильно, что выть хочется!

— Вы с Богданом поедете со мной, так будет лучше.

Я открываю рот и тут же закрываю.

— Я понимаю, что ты устала мотаться по стране. — Он смотрит прямо, не отводит глаз. — Но это последний раз, клянусь. Вместе осядем в Москве. А не понравится — тогда уже я поеду за тобой. Куда скажешь. Хоть на край света.

Я усмехаюсь.

— И в качестве кого ты будешь за мной ездить? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

— В качестве твоего мужа.

— Это что, предложение?

— Я думал сделать его более романтично, — он криво улыбается, и я вижу, как у него подрагивают пальцы. — Но видишь, как случилось, опять через одно место.

— Вить. — Говорю мягко, стараясь подбирать слова. — Это же безумие. У меня ребёнок. Квартира служебная. Работа. А ты зовешь непонятно куда, непонятно на что.

— Понятно куда, к себе в квартиру. Я вообще-то тоже жених хоть куда. У меня в Москве есть жилье, и работу ты себе найдешь — в любом месте такую с руками оторвут.

Поняв, что я сомневаюсь, Витя продолжает:

— В Москве найдем для Богдана лучший садик. И потом школу. Ты же знаешь, какая тут никчемная школа, а Богдан очень смышленый парень, в тебя.

Я цепляюсь за последнюю соломинку.

— А мои девочки?

— Торжественно клянусь, буду привозить тебя к девочкам каждый отпуск. — он смеется. — Ну, не на Мальдивы же летать, в самом деле.

Я смеюсь в ответ. Ну да, какие Мальдивы, когда можно надеть валенки потеплее, шубу потолще и хрустеть снегом с сентября по апрель.

Витя смотрит на меня с надеждой. Сидит, подавшись вперёд, и ждёт.

— Что мне сказать? — я задумчиво поднимаю взгляд в потолок.

— Скажи «да».

Закрываю глаза. Открываю. Вокруг все тоже самое. Но что-то изменилось. Будто мир сделал вдох.

— Да, — говорю, улыбаясь. — Конечно, да.