Телефон звонит, когда я развешиваю бельё на балконе. Летний ветер треплет детские вещи, от которых пахнет почему-то сиренью, хотя та уже отцвела.

Я зажимаю трубку плечом, продолжая прищеплять наволочку.

— Ир, ты можешь говорить? — голос у Нюры запыхающийся, радостный.

— Могу.

— Квартиру нам дали! Трёшку, представляешь? Андрей уже чемоданы складывает. Ворчит, что я у него баба неугомонная, но складывает.

Я улыбаюсь, поправляя прищепку.

— Поздравляю.

— Ир, — она замолкает.: — Это ведь ты, да?

— Что я?

— Пробила. Я же знаю. Нам сто лет отказывали, а тут вдруг звонок — и все решилось.

— Да какой звонок, у меня и связей таких нет, — говорю я, перекладывая трубку к другому уху.

У меня нет, конечно, а вот у Виктора Катаева оказались. Как выгодно однако я вышла замуж за человека, которому половина страны что-то да должна. Но Нюре об этом знать необязательно, правда же?

— Ладно, как там наш шилопоп?

— Болтает вовсю. Сегодня сказал «спасибо», когда я ему кашу дала. Представляешь?

— Вежливый какой. Весь в тебя!

— А то, — смеюсь, прикрыв рот рукой.

— Ладно, целую вас всех и побегу. И ты беги, а то там у тебя суп, небось, выкипает.

— Ничего у меня не выкипает. Но бегу.

Я кладу трубку на подоконник, возвращаюсь к тазу с бельём. Беру в руки футболку, прищепляю, и вдруг в прихожей гремит замок.

— Папа! — радуется Богдан и несётся в коридор, забыв про машинку на полу.

Я иду следом, вытирая руки о домашние брюки. Витя появляется в дверях, но не наклоняется, чтобы подхватить Богдана, как обычно. Стоит и смотрит на меня.

— Что-то случилось? — я замедляю шаг.

— Ир, — он поднимает глаза. — Сядь, пожалуйста.

Сердце делает один тяжёлый удар и замирает. Я не сажусь.

— Вить, что?

— Сядь, — повторяет он, и я наконец опускаюсь на пуфик в прихожей, не сводя с мужа глаз. Богдан дёргает его за штанину, но Витя не замечает. Он присаживается передо мной на корточки, берёт мои руки в свои.

— Сегодня я разбирал карточки раненых. Тех, что поступили в центральный госпиталь за последнюю неделю.

Я слушаю, не перебивая.

— И там один парень. У него в карте группа крови — вторая положительная. А я с тех пор, как с тобой познакомился, всегда смотрю на группу крови у пациентов нужного нам возраста. На всякий случай.

— Вить, — я сжимаю его пальцы, — но это не уникальная группа.

— Я знаю, — он кивает. — Я тоже так подумал. Поэтому решил увидеть парня лично.

У меня перехватывает дыхание.

— Не говори…

— Говорю, Ира. — Он смотрит прямо, не отводит глаз. — Возраст совпадает. Медицинская карта совпадает. Внешность… — Витя выдыхает. — Ира, он с Богданом одно лицо.

Я молчу. В висках стучит. Пальцы леденеют.

— Как он? — спрашиваю чужим голосом.

— Контуженный. Но живой. Ира… — Витя гладит мои ладони. — У тебя очень сильный сын. Мы сделаем всё, чтобы он выздоровел как можно быстрее.

Я закрываю глаза. Открываю.

— Я могу его увидеть?

— Конечно. — Он выпрямляется. — Я не глушил машину. Приехал сразу к тебе.

Я не помню, как собиралась. Как натягивала Богдану шорты, как искала на полке платье — хотелось встретить Лешу в чем-то праздничном. Как спускалась в лифте, глядя в одну точку. Как Витя открыл дверь машины, как пристегнул детское кресло. Сердце колотится где-то в горле, я не чувствую пальцев. Богдан что-то лепечет с заднего сиденья, показывает на грузовик за окном, но я не слышу.

Не помню, как вошла в госпиталь. Как кто-то проверял документы. Как Витя кому-то что-то говорил спокойным, уверенным голосом, а потом достал откуда-то бахилы и надел мне на ноги. Я стояла, как кукла. Он взял Богдана на руки, и мы пошли по длинному коридору. Пахло лекарствами, хлоркой.

Дверь в палату. Я толкаю её.

Внутри — ряд коек. Вдоль окна лежат мужчины. Господи, какие мужчины, мальчишки! Совсем молодые. Тощие, стриженые, с перебинтованными конечностями. У кого-то гипс до плеча. Кто-то смотрит в потолок. Кто-то — в телефон.

И среди них — он.

— Лёшенька, — шепчу я.

Он поворачивает голову от окна. Взгляд пустой, отстранённый. Он смотрит на меня и не видит. Потом моргает. Моргает ещё раз.

— Мама? — голос хриплый, неуверенный. — Мама, ты?

— Лёшенька…

— Мамочка!!!

Я бегу к нему, падаю на кровать, хватаю его за плечи, целую в лоб, в щёки, в колючий подбородок. От него пахнет больницей и потом, и чем-то родным, забытым, детским. Он обнимает меня здоровой рукой, прижимает к себе, и я чувствую, как у него трясутся плечи.

— Мамочка… — шепчет он. — Ребята, моя мамочка приехала!

Сколько бы ни было твоему ребёнку, сколько седых волос ты бы у него ни сосчитала, сколько медалей ни висело бы у него на груди, для тебя это всё равно твой мальчик. А ты для него мама. Мамочка.

— Лёшенька, сыночек, — я отстраняюсь, заглядываю в его лицо, такое родное до боли. — Где же ты был всё это время? Мы же… Нам же сказали…

— Мам, — он вытирает рукавом слезы. Негоже плакать при парнях. — Это долгая история. Я тебе потом всё расскажу.

В этот момент в палату с хохотом вбегает Богдан. Вслед за ним торопливо заходит Витя и разводит руками.

— Не смог удержать, прости, — говорит он.

Лёша смотрит на Богдана. Долго. Изучает. На лицо, на ямочку на подбородке, на светлые волосы. Потом переводит взгляд на меня.

— Мам, — его голос дрожит. — Это что, мой сын?

Я качаю головой.

— Нет, милый. Это мой сын.

Леша хмурится. Смотрит на Богдана, на Витю с Богданом, снова на меня.

— Но… В смысле? Как так вышло? А папа? Где папа? Как ты вообще здесь оказалась?

Я беру его руку, подношу к губам. Целую. У него пальцы шершавые, со сбитыми костяшками и огрубевшей от ветра кожей.

— Это долгая история, — говорю ему его же словами. — Но я тебе всё обязательно расскажу. Всё.

Я оглядываюсь на Витю. Он стоит в дверях, придерживая Богдана, который рвётся к кровати. Ловлю его взгляд. Тёплый и спокойный. Мой.

И снова поворачиваюсь к сыну.

— У нас для этого целая жизнь впереди, Лёш. Целая жизнь.