Происходящее с каждым днём, с каждым тяжким ударом сердца становилось для меня не просто странным, оно превращалось во что-то непредсказуемо пугающее, во что-то такое, от чего стынет даже моя демоническая кровь. Тени стали гуще, шёпоты, настойчивее, и порой мне казалось, будто сам мрак, разлитый между остовами зданий города Хайсаф, наблюдает за мной с молчаливым терпением чудовища из самых глубоких слоев Бездны, что уже давно решил мою участь, но не спешит её исполнить.

Ведь господин не выказывал ни тени недовольства моими действиями. Не было ни кары, ни немилости, ни даже того тяжкого, удушающего взгляда, что обычно следовал за провинившимися. Я не понёс наказания ни за вольные думы свои, ни за непотребные деяния, ни за ту самую неудачу с нашим, по сути, захватом, достойным самого чёрного из демонических преданий. И именно это молчание, терзало меня сильнее любой плети, сильнее чем пытка души. Так молчит лишь палач, что точит топор за дверью, пока приговорённый ещё надеется на помилование.

Со стороны могло почудиться, будто наш Бог относится ко мне, как и прежде. Но я-то знал, знал нутром, той самой древней демонической личиной, что досталась нам, отродьям хаоса, рождённых в чреве Бездны, что это не так, и отношение ко мне изменилось. Ведь, когда я достиг сотого уровня, и не пришёл приказ пройти перерождение, вот тогда сердце моё охватило настоящим морозом. То был знак. Знак столь явный, что глупо было бы его не приметить, и столь страшный, что страшно было поверить.

Ибо счастливчики Тикас и Хапур уже давно прошли своё перерождение, обратившись в хобгоблинов, могучих, плечистых, с глазами, в которых блестела новая, дарованная мощь. Силх и Миртус, те и вовсе обратились в существ, схожих с элементалями света еще сильнее, словно сама лучезарная плоть мироздания просочилась сквозь их жилы. Пусть переродились они лишь в тварей Е ранга, но всё же переродились! А скоро и текхарты достигнут сотых уровней. Не все, нет, но Дэрргеш уж точно, и его восхождение виделось мне неотвратимым, как восход кровавой звезды над пустошами слоев Бездны. И всё это будило в моей душе истовую, гложущую тревогу, что свивалась внутри меня клубком ледяных змей.

Никакие увещевания моей хитрой Леи не могли утешить эту бурю, особенно после того, как она сама переродилась в чистокровную дроу, существо D ранга. Не на сотом уровне, нет, всего лишь на двадцать пятом, но даже это казалось мне насмешкой судьбы. Она стала ещё обворожительнее, кожа её приобрела цвет лунной тени, волосы теперь отливали серебром, а глаза наполнились тёмной, манящей глубиной, что присуща лишь детям подземных бездн. И мне это нравилось, где-то глубоко, в той самой сокровенной части души, куда я и заглядывать-то боялся. Даже сожрать её душу мне более не хотелось, а ведь когда-то это желание билось во мне непрестанно. Но…

Как же я ошибся. Как помутился разум мой от поглощённых душ и очков Системы, как опьянили меня собственные победы, что я посмел усомниться в своём Боге! Сам, по своей воле, выдумал, будто он лишь обманывал всех нас, нарекая темницу воли своим доменом. Сам себя обвёл вокруг гнилого когтя, сам себе сплёл петлю из паутины собственной гордыни и глупости.

Хотя ведь он-то этого никогда не говорил. А ведь и впрямь… но ведь и не опровергал! И в этом молчании было нечто столь же бездонное, как и в том, нынешнем, будто все молчания моего Бога ткались из одной и той же чёрной пряжи.

Да только какая разница теперь, когда даже Себия! Себия, в чьих жилах текла кровь, отягчённая преступлениями, смогла замолить свои грехи, отремонтировав храм и наладив ежедневные службы во славу нашего Бога. Огни горели у алтаря, и дым благовоний восходил под закопчённые своды, и голоса жрецов тянулись в высь, как тонкие паутинные нити надежды. Знать бы ещё, как теперь называть нашего Бога правильно, ведь какое из его имён верное, какое из них истинное, а какое, лишь маска, надетая для смертных?

Мне же только и оставалось, что выкладываться изо всех сил во время экспедиций в мире Ссшорс. Я разрывал этих жуков сотнями и тысячами, перемалывая хитиновые туши когтями и клинками, шагая по морю их шипящей крови и стараясь добыть больше прочих штурмовиков. Многие из них тоже частично прошли перерождение, обратившись в хобгоблинов, пусть и выглядели они теперь совсем иначе. Облачённые в новые доспехи, выкованные на заводах в недрах города Хайсаф. Прочностью этих лат можно было только восхищаться: тяжёлые пластины поглощали удары, что прежде разорвали бы в клочья десяток воинов. Атаки лазутчиков инсектоидов мы попросту перестали замечать, они скользили по нашей броне, как капли дождя по камню. Да и пожиратели со своей кислотой более не поспевали за нашей скоростью. Лишь жнецы, эти длинные твари с холодной разумностью в глазах, ещё представляли некоторую угрозу для штурмовых сотен.

Хотя… может, и не так уж велика моя вина перед моим Богом, коли он одарил меня новым доспехом, невероятной прочности, выкованным под мои гигантские габариты. Прочности его при моих габаритах хватало с лихвой, чтобы более не опасаться даже жнецов. С ними, впрочем, ловчее всех справлялась Себия. Потому как день ото дня она становилась всё сильнее, и стихиальное небесное пламя её бушевало столь яростно, что мало кто мог его остановить. Огонь её плясал в воздухе, словно живая тварь, и пожирал плоть жнецов с жадностью голодающего бога.

— Господин Тхагаси, вы до сих пор не спите? — тихо спросила, словно скрывающаяся в тенях, Лея, отвлекая меня от тягостных мыслей. Голос её донёсся из полумрака покоев, и я не сразу понял, откуда, она и впрямь умела теперь сливаться с темнотой, как и положено настоящим дроу. — Вам не понравились выстроенные лично для вас покои?

И до того обворожителен был её голос, мягкий, обволакивающий, как чёрный шёлк, что это казалось мне отдельной пыткой, особенно учитывая, насколько я был огромен, насколько чудовищны были мои размеры рядом с её точёной крошечной фигурой. Может, именно так меня и наказывает мой Бог? Он ведь знал о моей слабости с самого начала, знал, видел, читал во мне, как в открытой книге. Невероятно коварно, как и подобает истинному демону. Что, впрочем, наверное, так и было, не зря же я ощущал эманации самой Бездны, исходящие от него.

— Нравится, ты хорошо постаралась… — задумчиво произнёс я, глядя через прозрачный потолок на мерцающий в ночи купол над восстановленной частью города Хайсаф. Под этим куполом теперь мерцали огни, словно россыпь робких звёзд, отвоёванных у тьмы. Словно хрупкое чудо, выросшее на руинах.

— Возможно, не стоит беспокоиться о том, что нельзя изменить… — подбираясь ко мне всё ближе, произнесла Лея. Шаги её были беззвучны, и лишь лёгкий аромат, тонкий и горьковатый, как дым подземных трав, выдавал её приближение.

— Когда наш Бог ещё не возродился, когда я был удостоен тренироваться с ним лично, он сказал мне очень похожие слова… — задумчиво произнёс я, и память моя на миг вернула меня туда, в те дни, когда всё было проще, и страх ещё не свил гнездо в моей груди. — Он сказал, что беспокоиться нужно именно о том, на что повлиять ты не можешь…

— Наверное, поэтому он наш Бог Ир'Чин, Великий дух последней надежды…

И в этих словах, произнесённых её мягким, обволакивающим голосом, мне почудилось нечто большее, чем простое утешение. Словно сама ночь, сам мрак Хайсафа склонились ко мне, шепча на ухо имя того, в чьей деснице держалось моё неопределённое будущее.

Глава 6.1. Странная кислотная пустыня. Сотник Тикас.

Многое мне довелось увидеть за последнюю пару лет, столько, что прежняя моя жизнь, скудная и серая, как кость, обглоданная голодной лесной крысой, теперь казалась чужой, прожитой кем-то другим. Тем, кто умер давно и был забыт даже собственными богами.

А ведь когда-то наём к молодому сотнику Таталему Со виделся мне делом в высшей мере сомнительным. Слухи о нём ползли по тавернам и наёмничьим стоянкам подобно жирным чёрным червям после дождя, и каждый второй из них обещал смерть, а каждый третий, нечто куда худшее, чем смерть. Все-таки демоном не каждого аристократа называют. И не у каждого аристократа в свите ходят полуарахниды, твари, чьего сухого щёлкающего шага любой гоблин с младенчества боится сильнее, чем огня, сильнее, чем голода, сильнее, чем самого хладного дыхания пустоты, что ждёт за порогом мира.

И всё же, будь проклята моя память, если я солгу, более удачного дня в моей жизни не случалось. Судьба, эта старая слепая ткачиха с переломанными пальцами, вплела меня тогда в полотно, сотканное из света и крови, и я благодарен ей за каждый стежок.

Где только не довелось мне побывать под знамёнами двадцать седьмой сотни господина Таталема Со! Под небесами, где звёзды кричат от боли. Над равнинами, где земля стонет и дышит, как раненый зверь. Я видел, как пал мой родной мир Асшор, пал под гнётом инсектоидов, рухнул, словно термитник под сапогом великана, и хитиновые жуки хлынули по его улицам, поедая всё, что когда-то было домом. Я слышал, как кричали те, кого я знал с детства, и крик этот до сих пор приходит ко мне в редкие часы, когда сон осмеливается коснуться моих век. Благо многих из своей родни я таки смог спасти, в отличие от тысяч сожранных заживо.

И кроме родного мира были иные. Дей Тар Акан с его непроходимыми джунглями, в которых жили исчадия, и МаорЗашэ, где бродят ожившие камни. И когда мы шагнули в Артхол, мир, задыхающийся под кислотными облаками, мир изъеденных ржавчиной руин, в которых, словно черви в гнилом плоде, копошились местные гнолы, обезумевшие от голода, я уже не находил в себе ни удивления, ни страха. Я видел технологии куда более чуждые. Видел воздушные корабли, рассекавшие тучи, словно стальные рыбы, видел машины, что говорили человеческими голосами, и башни, что сами выращивали себе оружие.

Всё это меркло, перед одним-единственным фактом, в который я поначалу не смел верить даже сердцем. Мой господин, Таталем Со, оказался настоящим Богом. Не игрой слов. Не льстивым прозвищем, которым храмовники тешат самолюбие старшего жреца. Богом, истинным, вездесущим, дарующим надежду каждому, кто осмелится поверить в него. Дарующим благость, силу и свет, тот самый свет, который исходит от него, как кровь струится из раны, обильно и неудержимо, и каждая капля его насыщала мир смыслом.

На этом фоне даже моё собственное перерождение прошло где-то стороной, незаметно, как тень в сумерках. А ведь о нём я не смел и мечтать. Я, гоблин из забытой деревни, чья мать пела мне колыбельные про то, как нас всех однажды съедят нурглы, я переродился. Кости мои стали крепче стали, а разум острее меча.

Походы же в мир Ссшорс, гнойник радуги миров, кишащий инсектоидами, давно перестали будить во мне хоть какие-то чувства. Это стала просто работа. Грязная, кровавая, но не более тяжкая, чем колоть дрова на зиму. И язык не поворачивался назвать её трудной. Не с такими доспехами, что светились собственным внутренним пламенем, не с таким оружием, что испепеляло жуков хоть тысячами одним лишь росчерком клинка. Правда, оружие это мы пускали в ход редко. Как и сама старшая жрица Великая Себия редко снисходила до личного участия в сражениях, но когда снисходила, самые могучие твари мира Ссшорс лопались под её ладонями, словно перезрелые плоды, и хитин их разлетался чёрной оплавленной шелухой.

Я не испытывал страха. Не было даже тревожности. Ведь с каждым днём моя сила прибывала, словно вода в половодье, а наши жизни оберегал свет, и ни одной потери, ни одной, слышите! — мы не понесли за все эти походы. Мы катились по рядам инсектоидов, как волна катится по песчаному берегу, разрушая гнёзда, выжигая кладки, не замечая ни усталости, ни подъёмов, ни спусков, ни жара, ни смрада от сгоревшего хитина. А после возвращались с трофеями домой, и редко когда задерживались дольше суток — ибо дома нас ждали дела поважнее войны.

На этом фоне подчинённые мне гнолы воспринимались более чем нормально. Странные рычащие и фыркающие твари, так любящие облизывать свои носы длинным мокрым языком, такие тощие, что рёбра проступали сквозь шкуру, словно рёбра старых кораблей сквозь гниль обшивки. Голод и болезни выпили их до дна. Но именно потому порядок в возрождающемся городе был идеален, ни один не пытался бежать. Да и куда им было бежать из-под купола света, что оберегал от скверны снаружи? Туда, в кислотный туман, где сама земля травит всякого, кто ступит на неё босиком? Нет. Они оставались. И обилие пищи превращало их в детей, голодных, восторженных детей, никогда такого не видевших. И это несмотря на их огромное число, десятки тысяч исхудавших тел, что прежде грызли друг друга в подвалах за крысиные кости, теперь смиренно ели за одним столом и благодарно смотрели в небо.

Контролировать работы по восстановлению и очищению руин северной части города Хайсаф для меня было не сложно. Подняв серьёзно параметр Интеллекта, я не просто понимал схемы, что выдавала мне старшая жрица Себия, я запоминал их с первого взгляда, словно они вырезались прямо в моём черепе раскалённым стилом. И каждый винт, каждый камень, каждая ржавая балка находили своё место с неотвратимостью судьбы.

И всё это казалось мне до того ясным, до того простыми были цели наших трудов, что даже толики недовольства подчинённые мне тысячи рабочих не выказывали. Они действовали как единый механизм, как одно тело со многими руками, и я ощущал с каждым из них единение в свете нашего Бога Ир'Чина. Это было больше, чем дисциплина. Больше, чем повиновение. И я знал, что ни один из них не побежит. Ни один не предаст. Ибо предать свет невозможно, даже представить это не удается в своих мыслях.

Он давал надежду, не просто каждому из нас, не просто отдельным душам, выдранным из челюстей отчаяния. Он давал надежду всему миру Артхол. Надежду на восстановление от той скверны, которой мир был заражён до самых корней, той липкой, чёрной, дышащей мерзости, что сочилась из трещин в небе и из ран в земле. Эти странные поначалу выжженные каменные руины, ржавые искорёженные остовы зданий и производств, обглоданные кислотой костяки старых заводов, с каждым днём обретали новую жизнь. А сами отчаявшиеся гнолы, чем дальше, тем истовее молились нашему Богу.

Наш Бог Ир'Чин же день ото дня находил всех и каждого из заблудших сынов и дочерей мира Артхол. Где бы они ни прятались, в подземных водостоках, в трюмах разбитых кораблей, в катакомбах под мёртвыми храмами, он находил их и возвращал в новое сердце возрождающегося мира. И не было в их глазах ничего, кроме удивления и радости. И слёз, слёз радости, что катились по облезлой шерсти, оставляя бороздки в коросте грязи и крови. Ибо смотреть, как твои дети, искажённые скверной, с трудом дышавшие, харкавшие чёрной мокротой, встают на ноги после молитв старшей жрицы Леи Фрет, этого ни одна мать вынести не в силах. И матери падали ниц, и целовали землю, по которой ступал свет.

Этот мир станет нашим новым домом. Я знал это так же твёрдо, как то что рассвет сменяется закатом. Ибо старые боги отвернулись от нас. Бросили в самый важный, в самый страшный момент нашей жизни, когда инсектоиды хлынули в Асшор, когда небо рухнуло, когда дети звали родителей, а родители Богов, и Боги молчали. Старые боги мертвы для нас. Пусть же гниют в своих позолоченных склепах. У нас теперь есть Великий Бог Ир'Чин.

Может только я, может только я один из всех старших офицеров, всё реже стал видеть нашего Бога Ир'Чина своими глазами. Он всё чаще пропадал в иных измерениях, как говорила на проповедях старшая жрица Великая Себия, ведя битвы, которых наш ум не способен вместить. Но его благость никогда не покидала моей души, она лежала во мне тёплым источником света, и в самые тёмные часы я мог приложить к нему ладонь и согреться.

Даже когда наш новый дом подвергся осаде. Когда не только давление ядовитой энергии скверны усилилось, отравляя воздух и воду за пределами безопасного купола до того, что камень снаружи начинал плавиться, но и стаи демонов начали прибывать отовсюду. Из разломов в небе. Из дыр в земле. Из складок самого пространства, словно черви, выползающие из старого трупа. Они шли, скалясь и крича на языках, которых не существовало до сотворения мира.

Они вознамерились отобрать наш новый дом.

И я, сотник Тикас, гоблин из павшего мира Асшора, улыбался, глядя, как они приближаются. Ибо знал: пусть приходят. Свет ждёт их. И свет голоден и жаждет придать их порядку.