Стоило мне только услышать эти слова:

— Бездна приветствует тебя!

…как моё практически бессмертное сердце, то самое, что не знало ни трепета, ни страха на протяжении сотен веков, вдруг замерло, будто скованное ледяной хваткой давно забытого ужаса. Эти слова прозвучали в моей обители подобно огненному шторму, который выжигает даже корни вековых лесов. Приветствие, которого я не слышал тысячи лет, с тех самых пор, как укрылся в этой благостной, выложенной костями забытых эпох обители.

Вот только если бы это были только слова, пусть пугающие, пусть несвойственные нынешнему, выродившемуся поколению Лордов Бездны, я бы посмеялся в тридцати своих сознаниях, отмахнулся бы, как от назойливого термита, списав всё на нелепую дерзость выскочки-импа, что где-то в пыльной библиотеке Фрареса наткнулся на древний фолиант и вызубрил пару фраз, чтобы пощекотать нервы знающим. Сколько таких глупцов приходило ко мне? Сколько из них рассыпалось в чёрную пыль, не успев закончить заученный ритуал?

Но эта метка…

О, древние Боги, отвернувшие свои безумные лики от мироздания, почему я не предвидел этого⁈ Почему все мои тридцать разумов, мои сплетённые в паутину провидческие потоки не сложились в единое предостережение⁈ Хотя, надо признать, наличие метки Бога Изменчивости отчасти объясняло сию слепоту, Тзинч, проклятый ткач судеб, плёл свои нити так, чтобы они ускользали даже от взоров Богов. Но как, во имя всех мёртвых звёзд, в одном существе могли сочетаться свет, чистый, режущий, словно лезвие из расплавленного сердца Истинного Престола, и эта метка, эта язва изменчивости, что обычно гнездится лишь во тьме⁈

— И почему, почему⁈ — имя его не желало читаться, ускользало из моих рук, словно последний лепесток, срывающийся с ветви во время бури⁈

А ведь всё начиналось так благостно. Жертва, принесённая этой жалкой ведьмой из довольно редкой расы мирайт, была изысканна, как древесный сок мирового древа, выдержанное в склепе тысячу лет. Я уже предвкушал, как, даровав ей лишь часть своего древнего проклятия, отпущу её обратно, носить мою скверну меж миров, расписывать новые свитки с предложением моих даров, разносить весть о моей щедрости среди тысяч и тысяч обителей, среди бесчисленных миров, где смертные ещё смеют верить во что-то, кроме собственного истлевания. Так было всегда. Тысячи лет, десятки тысяч лет ко мне приходили только те, кого я сам желал видеть, ибо я, и только я, держал в своих покрытых древней благородной корой пальцах врата этого мёртвого домена. Никто не входил без моего соизволения. Никто. Не принеся мне достойной жертвы.

И вот, он! Этот чудовищный титан. Или, быть может, возрождающийся демонический Бог, тут я не мог сказать наверняка, и сама эта неопределённость грызла меня изнутри, словно целый рой огненных термитов. Особенно теперь, когда я разглядел его душу. Абсолютно, неестественно искусственную, словно выкованную в горнилах за пределами яви. Именно так выглядят души Богов, пусть и не их самих, но их вестников, могучих и страшных, чьё дыхание разрушает миры. Однако возрождающегося Бога обычно видят лишь дважды, в первый и в последний раз, и поделиться этими знаниями не дано никому. Те, кто видел, мертвы или хуже, чем мертвы. И всё же…

Тхазаров не существует. Я повторял это в трёх своих сознаниях, в пяти, в десяти, словно молитву, словно заклинание против попытки противника навести на меня морок. Тхазаров не существует. Как бы странно ни выглядел его свет, пусть в чём-то мертвенный, пусть отдающий той самой первородной силой, что предшествовала всему, но их не существует. Нельзя победить в этом сражении, нельзя слить воедино свет и Бездну. Даже если заразить сияние самой энергией пустоты и хаоса, даже если отравить его первородной тьмой, это лишь вопрос времени, неодолимый свет победит, либо носитель сгорит изнутри, разорванный двумя противоположными силами, и от него останется лишь дымное пятно на ткани мироздания.

И всё же, он стоял передо мной. И свет его был ослепляюще чистый. И тьма его была живой в этом теле демонического Бога.

В словах этого безымянного чудовища, чьё имя я не мог прочесть, что было не просто странно для существа моих возможностей, но и подозрительно до дрожи в корнях, таилось нечто, заставлявшее моих тридцать разумов биться в едином ритме страха. Подозрения роились в них, словно черви в гниющем плоде на ветке. А что, если это он? Тот, кто поклялся найти меня, найти даже через сотни тысяч лет, даже когда сама вселенная иссохнет и осыплется в прах, даже когда последняя звезда захлебнётся в собственном погасшем дыхании? Этот проклятый Лорд Афет, древний мыслитель, бесконечный искатель, тот, кто жаждал познать самую суть мироздания, найти лазейку из чертогов этой необъятной темницы, в которую заточены все мы, пленники бытия? Неужели это он? Неужели он наконец-то нашёл меня⁈

А ведь при том, что в целом слова этого демона имели под собой холодное, безжалостное основание. Если этот осколок реальности, в котором я прорастил свои корни, и был когда-то доменом, настоящим, благословлённым, то он давно растерял свои свойства, истощился, как погасшая звезда. Уникальные возможности, что таились здесь еще до моего прихода в эту покинутую обитель, я обнаружил, лишь поселившись среди её руин. Но даже теперь, после тысячелетий изучения, я не сказал бы с уверенностью, что это древний домен. Скорее, его труп.

К тому же, и эта мысль на миг согревала моё стынущее сердце, я не слишком переживал за свою безопасность, равно как и за безопасность моей обители. Поток реальности я мог создавать в куда большем количестве, чем жалкие четыре отражения, что обычно достаточны для смертных и даже для большинства бессмертных. И в одном из этих потоков, в одном из отражений яви, никакого вторжения не было, вообще никого, лишь я сам, и тишина, а также далёкие отзвуки моего собственного дыхания. И я с лёгкостью мог откатить время вспять. Пусть ненадолго, пусть это обошлось бы мне дорого, пусть пришлось бы заплатить памятью или частицей силы, но разрушить мою обитель, мой почти-божественный домен, нельзя было даже самым чудовищным оружием. Так я говорил себе. В это я хотел верить.

Хотя, и тут, признаюсь, демон был, возможно, прав, это место не могло быть истинным доменом. Ибо для работы божественных доменов нужна энергия веры, а уж чего-чего, а этой жалкой скверны у меня не было и в помине. Никто не молился мне. Никто не помнил моего имени. Я был забыт так глубоко, что и сама Бездна, казалось, потеряла мой след.

Все эти мысли пронеслись за считанные доли мгновения, в тех тридцати сознаниях, которыми я так гордился, в тех тридцати зеркалах, что отражали мир со всех его сторон в моей обители. И в этот самый миг, метка Тзинча на руке безымянного демона начала мерцать. Глубокое, чернильное мерцание, в котором не было ни честности, ни покоя, лишь насмешка изменчивого Бога, лишь шёпот того, кто плетёт нити мироздания, превращая их в петли прерывающие судьбы.

И в двух сражениях, что велись сейчас в моих покоях, кровавых, отчаянных, полных воплей и треска ломаемой плоти, вдруг наступило мгновенное затишье. Демон перестал атаковать. Из ледяной паутины, что сочилась с его пальцев, он принялся выплетать узор, сложный, безупречный, насыщенный светом ритуальный круг, и руки его двигались с такой невероятной скоростью, что я не успел среагировать. Тридцать моих сознаний, и ни одно не смогло перехватить его замысел вовремя. Узор расцветал, словно жуткий цветок из инея и сияния, и в каждом его лепестке я читал собственную гибель.

В этот же миг количество вероятностей начало делиться. Пять. Десять. Двадцать одновременных отражений реальности. В них был только я, и это чудовище, с усмешкой смотрящее на меня. В каждом потоке, в каждой ветви возможного будущего, он. Везде. Всюду. И на каждом из его лиц, одна и та же холодная, древняя усмешка, в которой не было ни ярости, ни торжества, лишь спокойная уверенность охотника, дождавшегося своей добычи.

— Ты явно не ведаешь правил хорошего тона, — пророкотали десятки его проекций одновременно во всех возможных вероятностях реальности, и голоса их слились в единый хор, в котором тонули мои собственные мысли. — Забыл, как приветствовать древних Лордов? Неужели ты так и не узнал меня?

Двадцать вероятностей. Двадцать клинков, занесённых надо мной в двадцати отражениях яви. Не оставляя мне и шанса остаться в живых. И, что было страшнее всего, с самого его появления я не ощутил в нём ни толики страха, ни единой эмоции смертного создания. Он не боялся погибнуть. Ни жажды крови, ни ярости, ни даже банального любопытства. Лишь холод. Лишь то спокойствие, что охватывает палача, когда работа подходит к концу.

И это пугало.

Ведь я не был глуп, не так глуп, как эта безумная, отчаявшаяся Алатея, что надеялась хотя бы победить, не говоря уж о том, чтобы поработить даже титана, не говоря о Лорде Бездны. Я знал цену силе. Я знал, как выглядит подлинная мощь.

— Так что либо склонись передо мной, либо попрощайся с длинной, но бессмысленной жизнью, — продолжали говорить его проекции, и в голосах их сквозило нечто почти сочувственное — Хотя нет… скорее всего, слепок своей души ты где-то ещё оставил, не правда ли, маленький пенек? Но это не беда. Со временем я найду и его. Но своей темницы ты лишишься, маг!

С какой-то непередаваемой, горькой усмешкой произнёс он это — древний Лорд…

Называть его имя мне было страшно. По-настоящему страшно, впервые за многие тысячелетия пролетевшего мимо меня времени. Ибо именно он поклялся найти меня даже на том свете, и нашёл ведь.

Все эти мысли метались панически в моих тридцати сознаниях, количеством которых я ещё мгновение назад так гордился, а теперь, теперь они казались мне лишь тридцатью трещинами, через которые в меня вползал ужас.

И в одном из этих сознаний, в самом дальнем, самом тёмном, том, что хранил поглощённую память ничтожной души мирайт Алатеи, внезапно всплыла информация. Холодная, как приговор. Словно бы именно это чудовище много лет назад встречалось ей, и не под именем Таталема Со, под которым он ходил среди миров, прикрываясь, словно плащом…

…но под именем АФЕТ.

Глава 15.1. Не стоит переоценивать свои силы. Старик Ирчин.

Страх, древнейший предатель всякой души. Он выдаёт того, кто прячется, и быстрее любого клинка вспарывает покровы лжи. Этому существу хватило всего лишь доли мгновения слабости, крошечной, едва уловимой судороги сопротивления его воли, чтобы пламя его души просочилось сквозь искусно сплетённый покров. Тысячная часть удара сердца, не более. Для смертного такая вспышка осталась бы незамеченной, как падение пылинки в кромешной тьме склепа. Но для меня этого хватило с избытком.

Я увидел его. Узнал. Постиг и то, как он этого достиг, каким извилистым, кропотливым путём пришёл к своему проклятому могуществу.

И в груди моей поселилась горечь. Подлинная, тягучая, изводящая, словно медленно тлеющий уголь под рёбрами. Алчная моя душа корчилась и стонала от досады, ибо ясно было, стоит мне сейчас, поддавшись порыву, обрушить волю свою и расколоть этот хитро сплетённый, изолированный осколок реальности, сокрытый в безграничных просторах Бездны, и всё. Все сокровища, все знания, все тонко сотканные плетения чужой души канут в небытие, развеются ветром забвения. И ни единой крупицы, ни жалкой пылинки богатств этой откормленной, зажиточной твари мне не достанется.

Эта дилемма терзала меня изнутри похлеще иной раны. Что хуже всего, я чувствовал, и сам чародей знал это. Знал, понимал, учитывал в своих планах. Знал, что древний Лорд демонов не из тех, кто крушит мироздание ради самого пьянящего чувства разрушения. Что такому, как я, нужна добыча, а не пепел.

Маг был силён, не отрицаю. Сила его, тёмная и тяжёлая, как корни древнего дуба, уходила в самые потаённые слои эфира. Но он слишком положился на законы этого места, на самим же выкованные оковы, что верой и правдой служили ему века, а быть может и тысячелетия. Этот уникальный осколок замедлял время, разрезал вероятности на отдельные, вполне осязаемые потоки реальности, каждый со своим течением. Чародей привык видеть в эфире узоры грядущего, читать вязь судеб. Привык — и потому ослеп к собственному пределу.

С моим же уровнем разума и восприятия, мне не составило большого труда разобраться в его игре. Пусть саму вязь рун я ещё не прочёл целиком, но логику воздействия на отдельные потоки моего сознания постиг быстро. А постигнув, воспользовался уязвимостью, которую оставил чародей сам, не предполагая, что впустит в свой домен кого-то настолько могущественнее себя. Ведь я начал расщеплять их сам, на всё большее и большее число отражение, на десятки. В этом мне помогал опыт работы с навыком Область иллюзии. Он работал по схожим законам, пусть и в куда более грубом, упрощённом виде. Сейчас я воистину видел, насколько груб и беден был тот вариант по сравнению с великолепием этого осколка.

И всё же… изоляция всегда ведёт к гниению. К деградации, неизбежной. Слишком многообразен мир энергий, слишком богат сонм навыков и плетений, чтобы можно было уповать на одну-единственную комбинацию, на один-единственный замкнутый круг бытия. Прозябать вне времени и пространства тысячелетиями, не развиваясь, не впитывая нового, это предвещало лишь одно, превращение в окаменелость. В замшелого идола, что некогда был грозным богом, а ныне служит насестом для воронья. Так, во всяком случае, виделось мне.

Не обманывал я себя и в оценке собственных сил. Сейчас мне просто повезло оказаться сильнее. Удача, тонкая нить которой пряла свою прихотливую вязь в потоках вероятностей, легла на мою сторону. Но это было лишь сегодня, лишь здесь. Правда была еще и в том, что я все равно имел козырь в рукаве, и сложись ситуация иначе, то Врата Вестиала не оставили бы и пыли от этого места, и никакие искажения реальностей не смогли бы пережить столь мощный выброс энергий.

Однако одно я видел совершенно отчётливо. Власть над этим осколком, — он не отдаст. Никогда. Ни под пытками, ни под уговорами, ни перед лицом неминуемой гибели. И я понимал его. Я бы тоже не отдал.

Ибо разница между двумя путями была лишь иллюзорной. Сбежать частью души в миг её гибели, он верил в эту возможность безоговорочно, и я с ним был согласен, такая возможность у него имелась, или же добровольно вручить мне власть над осколком… По конечному, губительному для него эффекту эти два исхода были равны. Если я не ошибался, этот чародей принадлежал к одному из подвидов ящеров… вернее нет, тут я, кажется, был излишне поспешен.

— Нижайше прошу простить меня, Лорд Афет! — как-то жалко и с паникой в голосе пролепетал этот чародей, сбрасывая часть поля искажающего барьера, пусть и не полностью, но открываясь мне.

Странного вида маг, оказавшийся паршивым старым пнем, из расы Риклошей, живых гуманоидов, покрытых древесной корой, чьи лица напоминали узловатые кряжи столетних дубов, а пальцы, корявые ветви, способные удушить любого нерасторопного смертного. Прежде я видел их лишь на пожелтевших страницах бестиариев да единожды, во время той злополучной миссии в мире Тесайла, где ведьма с её ядовитой улыбкой подселила в мою душу искру Афета. Воспоминание об этом и доселе оставляло во рту привкус сгоревшего на огне травяного отвара, и мне всё это абсолютно не нравилось.

Риклоши, не паразиты в обыкновенном понимании этого слова, не пожиратели чужих миров, сродни древлям. Но и не схожи они по своим устремлениям с хуманами или гоблинами, что мечутся в вечной суете. Это твари более долгоживущие, тягучие, как смола, что веками сочится из коры, не слишком заботящиеся о сиюминутной выгоде, не спешащие никуда, как не спешит вырастающий из семени лес. Редкие создания, мало прогрессирующие от самого факта перерождения, и потому не спешащие его проходить. Силу они предпочитают накапливать, медленно и неотвратимо, словно подземная река, точащая камень. Хотя тут я и не сказал бы наверняка, какой ранг у него сейчас.

Но это было не главное.

Мне совершенно не понравился тот страх, что вспыхнул вокруг его ауры во всех тридцати вариантах реальности одновременно. Тридцать одинаковых судорог ужаса. Его безумно пугало это имя, «Афет», пугало до самых корней, до самой древесной сердцевины. И тот факт, что прочесть моё истинное имя с помощью навыков Идентификации он не мог, бил по нему едва ли не сильнее.

Считать его мысли я тоже не мог. Всё же эта тварь добралась до первого божественного предела. Почему он не преодолел его, этот предел, большой вопрос, учитывая, что он с помощью ритуальных кругов поглощал чужие души, питался ими. Хотя… он мог их копить. Накапливать столетие за столетием, не для прорыва, но для иной цели, для поддержания осколка мирового ядра этого небольшого фрагмента пространства. Для того, чтобы его маленький уютный псевдо божественный мирок продолжал существовать вопреки самим законам бытия. Это был сложный вопрос, на который однозначного ответа у меня не было.

Вот только эмоции этого риклоша, дрожащие нити его страха, тянущиеся через все тридцать вариантов реальности, подсказывали мне нечто весьма недоброе. Подсказывали, что он может попытаться, в банальной и бессмысленной попытке спастись и угробить нас обоих. Утянуть на дно вместе с собой. И появившееся предчувствие опасности, подтверждало это отчётливо. Опасность конкретно для моей жизни. Как же неудачно сыграло имя Лорда Афета, неожиданно неудачно для меня.

И всё же… При том, что я мог сбежать, эту возможность я ощущал ясно, тут скорее боролись моя алчность с вероятностями ничтожного отступления. Отступления, не приносящего мне ничего полезного из скоплений, из мириадов возможностей, что разворачивались сейчас перед моим внутренним взором подобно разрастающемуся пожару.

Алчность побеждала. Алчность всегда побеждает…

— Не произноси его имя, глупец! — с лёгкой, почти ласковой усмешкой произнёс я, поднимая руку. Из ничего, из самого вещества Бездны, из переплетения света и стынущей пустоты соткалась ледяная паутина, насыщенная белым сиянием, и из этой паутины родился грандиозный трон. Льдистый, сверкающий, словно вырезанный из сердца погибшей звезды, он вырос позади меня с тихим треском, будто треск ломающихся костей в ночи. — Ты же не хочешь, чтобы он услышал его и нашёл тебя? В этом случае ты даже не успеешь толком извиниться передо мной.

Я опустился на трон неторопливо, с величавостью того, кому принадлежит сама вечность. Алая чешуя моя засверкала в холодном свете ледяных граней, отражаясь тысячами кровавых бликов, и тридцать вариантов реальности увидели одно и то же, древнего Бога, восседающего напротив дрожащего чародея, и в каждой из этих реальностей старый риклош вздрогнул одинаково, до самой древесной своей сердцевины…

Иллюстрация. Величие доброго Бога.