Эта тревога была подобна холодному клинку, медленно вползающему меж рёбер, что, бывало, за мою долгую жизнь не раз. Не убивающему сразу, но оставляющему душу в мучительном предвкушении грядущей смерти. И самое поганое, а иначе и не скажешь, заключалось в том, что беспокойство это рождалось отнюдь не из заботы о собственной шкуре. Ведь тело демонического Бога, делало меня едва ли не бессмертным, и тревоги о собственной жизни сейчас как раз и не было.

Но предвестие чего это, нападение ещё одного лорда? Маловероятно. Да и опасался я подобного исхода не более, чем голодного нургла F ранга. По крайней мере, активировать Врата Вестиала я бы успел всегда, успел бы и активировать навык Крылья изменчивости Бездны Тзинча.

Нет, дело было не в этом. И даже не во внимании Богов. Боги же скорее устроят мне каверзную ловушку, в переплетении тончайших энергий и нитей судьбы, нежели решатся тратить свои силы на столь мелкую и незначительную пешку. Ведь для них не составит труда рассмотреть мои истинные возможности более пристально, и воздействовать куда аккуратнее, ведь они точно будут знать, что навыка перемещения между мирами у меня нет.

Будь я на их месте, то банально измотал бы такого воина. Это и дешевле, и безопаснее, и куда как изящнее. Восстанавливать же или предотвращать последствия активации Врат Вестиала на поверхности планеты, а уж тем более в ее глубине, задача не из лёгких даже для могучего божества. Я понимал это слишком хорошо. Я видел в своём воображении, как взрывается пространство, как кричит сама ткань мироздания, как разлетаются в клочья части континента.

Иллюстрация. Возможные последствия применения способности Врат Вестиала.

Но уверенности во мне было меньше, чем хотелось бы. Куда меньше, чем тогда, когда у меня имелся запасной план, перенос души в Журека, тихий и страшный ритуал, что был моим якорем, моей последней верёвкой над пропастью. Теперь же, такой страховки у меня не имелось. В мире Асшор для повторения подобного ритуала у меня не было демонического вместилища, никакого жалкого дретча, в чьём истерзанном теле могло бы уместиться достаточно энергии Силы души. А когда в мире Артхол дретча мне всё-таки удалось добыть, не нашлось подходящего сосуда, существа, которое можно было бы спрятать вдали от меня, в безопасности.

Ибо какой толк в проведённом ритуале, если носителя убьют через пару дней? Какой смысл хоронить часть своей души в плоти, что обречена истлеть прежде, чем кровь на пентаграмме успеет высохнуть?

Выбирать же в мире Ссшорс кого-то из инсектоидов старших рангов, затея ещё более безумная. И не потому, что я страшился потерять разум в теле существа без параметра Интеллект. Нет, эти заботы были ничтожны. Куда хуже было то, что, к примеру Жнец инсектоидов не проживёт достаточно долго, чтобы спустя пару лет можно было быть уверенным в его целостности. А королеву роя ранга С, одурманить и пленить на несколько часов для ритуала я попросту не сумел бы. Слишком велика её мощь. О королевской сколопендре же и говорить нечего, даже одну пентаграмму на полу пещеры было бы сложно вычертить рядом с её циклопическим телом, чьи кольца и сегменты тянулись во мраке пещер на несколько верст. Хотя это и было интересно, ощутить ту безудержную мощь, и власть инсектоидов С ранга. Это однозначно могло стать прекрасным запасным планом, но пока пленить существо С ранга мне не под силу, это остается лишь интересным теоретическим экспериментом.

Так что для резервного тела требовалось найти место подходящее. Потому как например, приказать выживать Елару в мире Ссшорс, затея сомнительная, граничащая с отправкой на верную гибель. Он не выдержит там, даже обладая нужными навыками, даже окружённый группой поддержки. А в мире Тесэр ритуал и вовсе не сработает, разбившись о проклятие целого мира.

Резервная жизнь, это хорошо, но подходить к этому вопросу нужно невероятно обстоятельно. Потому как перенос души вредит ей самой, истончает её. Часто такое проворачивать не получится, не подвергая себя медленному, но неизбежному разрушению.

Тревога же моя, как мне удалось разобраться касалась именно будущего, не жизни, а планов, перспектив, что я вложил в свое нынешнее положение, в моих подчиненных, на силу которых намеревался опереться. И в этих странных чувствах разобраться никак не получалось. Особенно учитывая мою нынешнюю слабую призрачную форму Арзула.

Я страшился потерять всё это, впустую, нелепо, не имея возможности даже дать достойный бой.

Но конкретики ощутить я никак не мог, и это раздражало пуще всего, особенно учитывая, что мои войска были разделены почти поровну, и в обоих лагерях оставались подчинённые, чьё значение в моих планах было непомерно велико.

Знание опасности несло двойственный эффект. Я знал, что нечто произойдёт. Но отсутствие конкретики придавало моим дальнейшим действиям зыбкость в пучине нитей эфира, и не позволяло действовать эффективно.

Сказать наверняка, почему я поступил так, а не иначе, было сложно даже мне самому. Тем более, с параметрами в призрачной проекции, где сама природа моего восприятия становилась иной, более отстранённой, без влияния вездесущего света. Но всё же я склонен думать, что удалившись почти на середину пути меж двумя моими лагерями, когда чувство опасности взревело во мне с особенной, утробной силой, я просто посчитал, что жизнь Себии дороже мне жизни Тхагаси, оставшегося в промежуточном лагере вместе с Алией и всеми остальными старшими офицерами. Сделав акцент на самых важных моих подчиненных, остальных перестав брать в расчёт.

Так выбирают между двух близких друзей, когда ваш строй теснят морозные обезьяны. Так обрекают одних, чтобы спасти других. И в этом выборе нет ни правды, ни справедливости, лишь немой стон сердца. Ведь в этот момент мою душа разрывалась от ярости неизбежного выбора.

В те мгновения я не столько спешил, сколько рвался, ибо лететь быстрее моя призрачная форма попросту не позволяла, упираясь неизвестно в какие именно мои характеристики. Физическая сила уже не имела никакого значения, она осталась где-то там, в плоти простого гоблина, что растворилась в моей бесплотной сущности. Скорее всего Целостность и Возраст могли придать древнему духу больше мобильности, но сейчас всё это казалось чем-то неуместным, чужим, далёким, как воспоминания о юности у умирающего старика.

Ибо сейчас происходило нечто столь опасное для меня, чего я не мог осознать. Это нечто мучило буквально мою душу, впивалось в неё незримыми когтями, разрывало изнутри. Что-то, что загубит мою жизнь, не здесь и не сейчас, но в принципе. Происходило это в самые те мгновения, когда я нёсся по пещерам, и тот факт, что я кардинально изменил вектор своего движения, никак не повлиял на мои ощущения опасности. Словно мои действия не имели никакого значения.

Не знаю, как я удержался от перехода в тело демонического Бога. Может быть, ещё большее чувство опасности, иной природы, более глубинной, не позволило мне этого сделать. А может, просто трезвый расчёт был тому причиной. Сказать наверняка я бы не смог. И это незнание, оно тоже было ранее, ещё одной незримой раной, что начала кровоточить.

Но я активировал меч изверга, решив, что для этого есть все предпосылки. Реальность вокруг меня вздрогнула.

После чего скорость моя стала в десятки раз выше, настолько, что окружающий мир сжался, превратился в смазанное полотно из мрака и редких отблесков. Теперь мне приходилось следить за своей траекторией, ибо материальные объекты, стены пещер, своды, обломки сталактитов, что веками копили в себе сырость подземелий, пробивать, конечно, было возможно, но это отняло бы у меня время.

Раскаты грома заполнили пещеры, глухие, тяжёлые, чужеродные в этом подземном царстве, никогда не слышавших подобного. Так, должно быть, гремит небо, когда падает на землю. Вспышки рассекали тьму, озаряя мутные, фасеточные глаза тысяч инсектоидов, они застывали в ужасе, в недоумении, в немом вопросе, что не имел ответа в их примитивном сознании. Тысячи тварей задирали свои уродливые морды к каменным сводам, не понимая, что происходит, и с каких это пор со сводов пещер срываются молнии, в их подземном мире, где никогда не было ни неба, ни светила над головой. Прижимаясь к земле от глушащего их звука раскатов грома.

Глава 13.1. Достойный ответ. Ведьма Алатея

Он не успевал. Не мог успеть, даже обратившись в ту чудовищную ипостась титана, что эти жалкие смертные в своём невежестве нарекли божеством. Глупцы. Слепцы, цепляющиеся за обрывки искаженных сказаний, не смеющие заглянуть глубже, в самую утробу потоков ментального поля, где истина гниёт, обвитая корнями забытых эпох. Он не был богом. Он был лишь подобием. Тенью на стене пещеры, отбрасываемой огнём, которого он сам никогда не видел.

И всё же, будь проклят его дар, эта зловещая прорезь в полотне судьбы, эта чёрная проклятая тень, что закрывала от моего внутреннего ока ближайшие потоки его участи, я бы и вовсе не оказалась в столь отвратительном, столь унизительном положении. Меня, меня вынудили крутиться, как загнанная в нору крысу. Однако даже в этом колодце безысходности я нашла способ обернуть мрак к своей выгоде. Не зря десятилетия корпела над кровавыми чашами, в которых плескались внутренности нерождённых. Не зря выжигала на собственной душе руны. Именно это будущее, это, и никакое иное, я видела сквозь дрожащую плёнку ритуальной воды, когда рассекала глотки невинных и выкладывала их в форме ритуального круга.

Десятки тысяч гнолов. Десятки тысяч косматых тварей, чьё дыхание смердело падалью, а взгляд горел тупой звериной верностью. Число, о котором я не смела и грезить в самых дерзких мечтах. Все они теперь, каждый из них, до последнего шелудивого щенка, были вплавлены в основу ритуала, словно гвозди в плоть жертвенного агнца. Они не подозревали об этом. Глупые твари. Их жизни уже не принадлежали им, они вытекали из них тонкими алыми нитями, сплетающимися в непостижимый узор, питающий энергетические остовы величайшего излома пространства, что когда-либо вспарывал ткань этого мира.

И наконец-то! Наконец-то, после стольких столетий унижения, после стольких ночей, проведённых в гнилых склепах среди костей и крысиных нор, я обрету свободу. Силу. Могущество, которого я заслуживаю по праву рождения и по праву тех мук, что я претерпела. А этот ничтожный, этот возомнивший о себе невесть что титан, эта отрыжка иного мира, пусть отправляется в свой проклятый край мёртвых. Там его место. Среди павших ничтожеств, неспособных вырваться из собственной западни, обречённых на вечные страдания и медленную деградацию, превращающую дух в скулящую тень. Пусть он жуёт пепел вечности. Пусть его клыки крошатся о вкус собственной гордыни.

Ведь уйти от этого надменного выскочки оказалось до смешного просто. У меня были припасены десятки резервных меток, крошечных тайников души, разбросанных по живым и неживым сосудам, между которыми я могла перемещаться почти абсолютно свободно. Особенно потешно было наблюдать, как он мечется, как пытается ухватить меня, нащупать мою душу, то, что не под силу даже истинному Богу, не сошедшему лично на смертную землю во плоти. Я чувствовала его ярость. Она расходилась по ментальному полю кругами, как от брошенного в омут камня.

Впрочем, в подобном состоянии, без тела, без опоры, лишь тонким нематериально состоянии, я мало что могла. Наблюдать за окружающим миром было тягостно, краски тускнели, звуки приходили искажёнными, словно сквозь толщу воды, а время текло то рывками, то нескончаемой патокой. Но главное, главное было в ином. На моей стороне оставался эффект неожиданности.

Тогда как спрятаться в душе его паразитических древлей, этих омерзительных симбиотов, врастающих в плоть смертных, оказалось и того проще. Двойственность их душ, особенно крупных, демонических по своей природе, давала мне возможность угнездиться в укромном уголке с минимальным энергетическим отсветом. Мне и нужно-то было лишь одно умение, управление сознанием. Именно оно позволило в нужный миг, в единственный, верно выбранный миг — воплотить мой замысел.

Всё-таки этот Тататлем Со, как я и видела в потоках времени, в кровавых жилах судьбы, привёл меня к величию. Он сам, своими же руками сотворил мое будущее. Не сможет жалкое ничтожество обхитрить настоящего оракула, какими бы навыками оно ни кичилось, какие бы древние силы ни высасывало из своих идолов. Я ускользнула от самого гнева Божьего, а уж от возомнившего о себе невесть что выскочки и подавно.

Сотни лет. Сотни лет я ждала этого мгновения, которое видела в своих видениях. И вот этот глупец сделал всё за меня. Собрать в одном месте, в одной судорожной, кровоточащей точке пространства столько обладателей высших стихиальных источников, это поистине подвиг и дар, на который не каждый Бог решился бы. Как ему вообще удалось это устроить, учитывая, как капризно, как привередливо приживаются магические источники в телах неподготовленных смертных, как часто отторгаются они вместе с кусками плоти и обугленными костями? Должно быть, всё дело в их стихии. В этом проклятом свете, будь он проклят во веки веков, до последнего мига последнего дня вселенной.

Для моего ритуала требовалось редчайшее, почти невозможное сочетание. Сильный магический потенциал, и при этом слабая, дырявая защита их энергетических структур. Они ведь, по сути, не были магами. Их магические каналы не успели окрепнуть в течение долгих лет упорной практики, не успели обрасти броней духовных мозолей. Проникнуть в них и обратить их же силу против них самих было для меня проще, чем разломить подчинить неокрепший разум ребенка. В естественных условиях добиться подобной ситуации практически невозможно. Настоящие маги, существа капризные, подозрительные, наделённые тончайшим чутьём опасности; их тысячами на закланье не соберёшь, как не соберёшь облака в кулак. И уж мне самой это точно было бы не по силам, даже за долгие годы, столетия. Тут постараться нужно было особо. И этот ничтожный Таталем Со, постарался. За меня!

Тех же трутней инсектоидов, безмозглых, послушных тварей, мне понадобилось бы для получения того же энергетического толчка не меньше десятков миллионов. Десятков. Миллионов. Цифра, от которой холодеет даже мой ледяной рассудок. Учитывая площадь, потребную для их размещения в пространстве, мне попросту не удалось бы это провернуть лишь потому, что моего радиуса контроля печатей в итоге не хватило бы. Такого уровня восприятия, такой плотности воли, даже захвати я тело этого ничтожества Таталема Со, мне всё равно не достало бы. Тут оставалось лишь верить. Верить в моё будущее и его вероятности, те тонкие, дрожащие, как паутина под утренней росой, нити, которые я плела сотни лет, не давая им оборваться даже в самые проклятые из ночей.

Единственная, кто мог мне помешать, эта наглая девчонка, эта Себия с её упрямым взглядом и глупой верой в своего псевдо Бога, зря, зря не поддалась она на моё ментальное воздействие. Может, тогда не пострадала бы так сильно, может, не пришлось бы стрелять в нее из орудия текхарта. Ведь её тело в любом случае стало бы прекрасным физическим сосудом для меня. Изящным. Сильным. Привычным к войне. Всё-таки в огромном текхарте находиться было неприятно, слишком много чужой ярости, слишком много демонической дурноты, забивающей собственные мысли вязким смолистым роем.

Эти размышления текли фоном, ровным, прохладным потоком, пока расширялся излом пространства, и я входила в него в теле демона-текхарта, неся в его громадных лапах окровавленные ошмётки экзокостюма и того, что осталось от тела Себии, пока еще живой, удерживаемой силой энергии пси в этом пограничном состоянии. Лоскуты живой плоти ещё подёргивались, ещё пытались регенерировать, словно сама материя её тела не верила, что всё кончено. А следом за мной, в торжественном, обречённом строю, шли сотни преданных мне воинов-гнолов, те, чьи души не истаяли для поддержания ритуала, среди десятков тысяч поглощенных силой ритуала, кому моя милость даровала отсрочку.

А ведь я и сама до конца не верила, что мне удастся это провернуть. Слишком туманны, слишком хрупки были вероятности тогда, много веков назад, в ту ночь, когда я впервые увидела этот узор в мутной череде переплетений нитей судьбы. И не потому, что опасалась проклятого демона Таталема Со, нет. Сам факт наступления этих событий был невероятно мал, вероятности судьбы, ничтожны, как искра, выбитая мокрым кремнем. И каждый раз, когда я их смотрела, они подтверждали свою скудость, словно судьба издевалась надо мной, показывая дверь и тут же замуровывая её камнем.

Но древнее знание, которое мне удалось раздобыть много веков назад, ради которого я не сдавалась даже в самые тяжёлые времена, всё было ради этого. Ради координат домена погибшего Бога. Именно это было написано в древнем писании, которое мне удалось выкрасть из сокровищницы, где воздух был так густ от заклятий, что в нём не могло жить ни одно живое существо дольше трёх ударов сердца. Координаты. Сам ритуал одноразового открытия прокола. Ведь в подобные изломы пространства дважды открыть проход не удастся.

Стоило мне переступить светящуюся кровавым бархатом ткань разлома, как перед моим взором разверзлось пространство столь причудливое, столь иное, что само слово «пространство» казалось здесь насмешкой над ним же. В нём невозможно было толком понять, где находится верх, а где низ. Возможностей нынешнего тела текхарта на это банально не хватало, оно было выковано для войны и убийства, не для созерцания величия гробницы павшего Бога, уровня восприятия ему явно не хватало. Даже притяжения здесь не было, словно сам Творец этого места отрёкся от законов смертных. Я тут же воспарила над поверхностью, стелящейся под ногами, странного вида колотым стеклом, источающим губительный мертвенно-зелёный свет, заставляющий дрожать от ужаса каждую клетку, каждую частицу души.

Это излучение не было светом в полном понимании этого слова. Это словно была память света. Эхо сияния, что когда-то струилось из глаз Бога, прежде чем глаза эти угасли навеки. И в нём, в этом мертвенном излучении, чувствовалась голодная, хищная нежность, так смотрит на путника отравленный плод, ждущий, когда его сорвут.

Для кого-то другого здесь не было ничего, кроме смерти в невероятных муках. Смерти, превращающей плоть в стеклянный песок. Но не для меня. Ведь там, где другие не увидели бы бриллиант среди мириад обычных камней, я знала, где он именно находится. Я чувствовала его тепло сквозь ледяной воздух забвения.

Сам домен был давно разграблен, возможно, тысячи лет назад, ещё в те времена, когда народы, ныне обратившиеся в прах, носили иные имена и поклонялись иным звёздам. Но мощь павшего Бога, его невидимая тень, его остаточная воля не позволили его домену сгинуть, даже после того, как из него испили всю энергию, всю, что только можно было отыскать. Вороны вечности обглодали его до костей, и только кости остались. Враги его, те, что сразили Бога этого домена, давно сгинули в веках, разнесённые ветрами забвения, и это место стало пристанищем для редких паломников, знающих тайну. Для тех, кто ищет силу. Силу сокрытых путей.

Все эти мысли пронеслись в моём сознании за считанные мгновения, и я успела понять, поняла со внезапной, ледяной ясностью, что время здесь идёт совсем по-иному. Это ощущалось отчётливо, как ощущается лезвие у горла. Знать бы ещё, текло оно быстрее или медленнее, чем в реальном слое пространства. Это незнание царапало меня изнутри. Тогда как губительного пола я так и не коснулась, неумело переворачивалась в воздухе, в невесомости этого пространства, нелепо размахивая руками непривычного для меня тела текхарта Дэрргеша. Эти лапы, привыкшие крушить, привыкшие давить, теперь молотили пустоту, как руки тонущего. Продолжавшие же кровоточить раны Себии лишь придавали происходящему какого-то безумного, тёмного величия. Ведь капли крови разлетались столь медленно, столь причудливо, создавая кровавый туман вокруг меня, алую туманность, в которой я плыла.

И небо здесь, если его так вообще можно назвать, являлось зеркальным отражением стеклянного пола под моими ногами, бесконечно потрескавшегося. Там, наверху, мы словно видели не своё отражение, а самих себя. Подлинных. Цельных. И в голову начинала закрадываться опасная мысль, мысль, от которой холодеет позвоночник даже у огромного демона, что это они настоящие, а мы… мы всего лишь их тени. Их сны. Их уродливые отголоски, отбрасываемые в пустоту падшим зеркалом.

Краткие удары сердца, мои собственные, чужие, заёмные удары в груди этого монстра, позволили мне попытаться разобраться в происходящем, пытаясь справиться с давящей на меня энергией. Ведь всё, что мне было известно об этом домене, оказалось неправдой. Всё. Каждая строка древнего писания, каждое слово, выцарапанное на пожелтевшем пергаменте, ложь, обман, или, что страшнее, устаревшая истина, давно поглощённая иным чудовищным созданием.

Потому как на горизонте я ничего не увидела. Не было там величественного трона из мифриловых сердец Ирушей, стоящего на ступенях из поверженных ими врагов во славу древнего Бога, того места, где находился алтарь, способный наделить достойных своей силой. Силой истинного Бога. Я искала глазами, обшаривала горизонты, вертела головой текхарта так, что трещали могучие шейные позвонки, и видела лишь бесконечную стеклянную равнину, сходящуюся к зеркальной утробе небес.

Все гнолы, вошедшие в разрыв пространства вслед за мной, сейчас за моей спиной изломанными куклами развалились на куски, под действием даже не гравитации, а иных, непостижимых законов самого домена. Их тела не падали, они рассыпались. Словно их жизнь, их судьба не имела шансов продлиться дальше, как будто не было для них путей в линиях будущего, сама нить их бытия истончилась до невидимости и оборвалась здесь, в этом запретном для смертных домене. Их кровь не лилась, она кристаллизовалась в воздухе, превращаясь в крошечные алые льдинки, медленно вращающиеся в пустоте.

При том что, проводя ритуал, я видела, как величественен будет мой дальнейший путь. Видела, как выбираю варианты дара от павшего Бога, которые он вручает всем сумевшим открыть к нему врата, за ту жертву, что мне удалось преподнести. Видела, как возвращаюсь в мир Ссшорс, чтобы совершить жатву в нём, уничтожить самого Сионшо! Видела, как падают под моим взглядом гордые башни, как стонут города, как реки судеб наполняются плачем матерей. Видела себя, на престоле, выкованном из костей моих врагов, с короной, в которой каждый зубец, клык бога-предателя.

Но тело текхарта Дэрргеша с трудом выдерживало безумное давление. Микроразрывы всё равно разрушали и его гигантское тело, крошечные лопающиеся жилы, трещины, пробегающие по толстой шкуре, как по льду. Я пыталась сделать хотя бы шаг, зависнув в этой невесомости, заставить его ядро воплотить хоть простейшее заклинание. Пробиться в разум умирающей Себии, от которой осталось, хорошо если половина тела в изорванном и оплавленном экзокостюме. И этот обрубок ещё дышал, слабо, прерывисто, с булькающим хрипом, и в ее глазах ещё тлела ненависть, и эта ненависть была направлена на меня, в самое сердце моей души.

Пытаюсь воспользоваться магической энергией из встроенных в экзокостюм кровавых камней. Камни, должны были откликнуться. Не получается ничего. Ни одно из известных мне заклинаний не отзывается. Ни одно. Даже самое простейшее, заученное в детстве, в холодных подвалах под чтением старой ведьмы. И даже мои псионические возможности в этом измененном пространстве полностью молчат. Будто кто-то заткнул мне рот ладонью, бесконечно равнодушной ладонью самого Забвения.

Тогда как сверху, в отражении этого излома реальности, мы как ни в чём не бывало двигаемся по расколотому стеклу, легко ступая и тоже почти не чувствуя притяжения, к огромным ступеням, на вершине которых стоит трон. И словно бы я вижу кого-то сидящего на нём, окутанного пологом таинственной энергий, таким притягательным и зовущим, что от одного взгляда хотелось пасть ниц и шептать молитвы на языках, которых я никогда не учила. Я же лишь кручусь в воздухе, содрогаясь от боли, от разрываемой плоти текхарта, с кем соединила свои сознания для управления, не в силах даже покинуть его.

Вижу, как другая я, та, отражённая, уверенно идёт к этому тёмному трону, как поднимается по ступеням. И мне, кажется, сквозь предсмертные хрипы этой мерзавки, Себии, я словно бы слышу, как величественная фигура на троне предлагает другой мне на выбор ту силу, о которой я так мечтала. Силу видеть потоки эфира. Вероятности будущего без какого-либо искажения. Знать, что случится. Знать всё. Видеть каждую трещину в полотне грядущего, каждый узелок, каждую петлю, каждую развязку. Стать пауком на паутине самого Времени.

Это наваждение, или же реальность, разрывает вспышка молнии, что врывается через кровоточащий прокол пространства в эту скрытую обитель. Не дав этой ране в пространстве закрыться. Молния, белая, яростная, чудовищно живая, раздирает зеленоватый сумрак на лоскуты, и я вижу, как пол под молниями кипит, как стеклянная пыль вздымается и оседает.

Пространство мало того, что двоилось, я, пусть и не отчётливо, но слышала обрывки слов могучей сущности павшего Бога. Слова эти были не словами вовсе, они были вибрациями, проникающими прямо в сознание. Тогда как происходящее становилось всё более абсурдным, всё более похожим на чей-то предсмертный бред.

Рядом со мной появился жнец смерти, небрежно оттолкнув мою руку, державшую остатки тела Себии, так, словно рука огромного текхарта ничего и не весила, словно сам стальной гигант был тряпичной куклой. Я не успела осознать, не успела даже взвыть. Сама же павшая воительница по мановению руки исчезала из пространства, словно её переносили куда-то, за горизонт событий, отринув саму смерть. Но её окровавленное мёртвое тело меня слабо в этот момент волновало.

Ведь там, рядом со ступенями и троном, разгоралось настоящее сражение. Принявший форму изверга, эта мразь Таталем Со, я его узнала, узнала по почерку, по самой дрожи мира вокруг него, он затапливал пространство яростным туманом стихии света, уничтожая нерушимые ступени и трон. Его ярость, его скорость были невообразимы. Я с трудом могла различить, что там происходит, в нескольких верстах от меня. Свет рвал стекло, стекло рассыпалось мириадами кристаллов, отражая всё новые и новые вспышки, и эта бесконечная игра света и стекла создавала визуальный шторм, от которого мутилось в глазах, в обоих парах очей моего нынешнего вместилища вместе с древлем.

Но сотни воинов-гнолов однозначно исчезли в этих вспышках, как и моё тело текхарта, в котором находилось словно моё отражение. Я почувствовала боль, как будто часть меня погибла. Что случилось с таинственной сущностью павшего Бога, я не могла знать, но исчезнувший трон и содрогающееся пространство в отражении, распылённая в стеклянную пыль дорога под ногами, пугающе переливалась от света ударов этой мрази, сумевшей-таки успеть к закрытию прокола в этот павший домен. Успеть. Несмотря ни на что. Несмотря на все мои расчёты, на все мои нити, на всё моё столетиями плетённое полотно судеб.

Вот только это всё казалось такой мелочью. Учитывая, что достигшая меня тень, отобравшая тело Себии, моей последней надежды и аргумента к переговорам, держала в своих руках два меча света. Два клинка, выкованных не из металла и не из магии, а из самой чистой, самой изначальной убеждённости в моей смерти. Но уже не держало, а как будто бы медленно, из-за того, что моя суть гибла, пробивала мою душу. Причём основное ядро, сокрытое в душе древля, он тоже не забыл пробить. Он знал. Он всё знал, эта тварь, знал, где я прячусь, знал, как меня достать, знал, куда вонзать клинок, чтобы причинить максимальную боль и при этом не оставить ни единого шанса на бегство.

И никакие навыки спасения здесь, в изорванной реальности мёртвого домена Бога, мне не помогут. Они не отзывались. И этого просто не могло быть. Не могла моя жизнь закончиться там. Не было ни одной вероятности будущего, приводящей к такому финалу. Ни одной. Ни одной нити, ни одного узора, ни одной кривой в сложнейшей геометрии судеб! Все мои расчёты, все мои гадания, все мои ритуалы единогласно исключали этот исход. Эта тварь не могла успеть. Это было невозможно. НЕВОЗМОЖНО.

И всё же — это происходило.

С обратной же стороны, в отражении, бой только начинал разгораться. Хозяин этого места, призрачный, почти невидимый, но грозный, как буря, запертая в склянке, отвечал на атаки принявшего форму изверга небесных молний столь же яростно, создавая из стеклянной пыли вероятностей серпы и копья, целые волны, которыми пытался захватить эту прыткую тварь, блокировать её в изолированных областях, чтобы уже там задавить всей массой пропитанной стихией земли стеклянной пылью. Призрачные серпы летели сквозь пространство, оставляя за собой шлейфы из разбитых вероятностей, и каждое такое попадание словно бы выдирало из ткани мира клочок возможного будущего. Это была война не плоти, а сущностей. Не клинков, а судеб.

Но я уже не могла наблюдать за этим отраженным слоем реальности. Меч света медленно входил в моё ядро, и каждое мгновение этого вхождения растягивалось в вечность не потому, что я успевала прочувствовать каждую юдоль отчаяния и боли, а потому, что само время в этом проклятом месте сжалилось надо мной самым жестоким образом, превратив мою агонию в нескончаемый ритуал.

— А тебе всего лишь нужно было быть благодарной за мою доброту… — сквозь затухающее сознание я успела услышать слова этого возрождающегося Бога Таталема Со.

И в них, в этих простых, почти обыденных словах, было больше боли, чем во всей стали его клинков.