Не скажу, что после того, как я отвадил королевскую сколопендру от моего временного лагеря, защищать его стало проще, скорее, лишь теперь это вообще сделалось возможным. Главное, что эта могучая дрянь С-ранга больше не тревожила нас своим присутствием. С её исчезновением будто свалился невидимый камень, давивший на грудь каждого воина в лагере.

Но природа не терпит пустоты, особенно природа этих бесконечных пещер мира Ссшорс. На смену единственному ужасу пришла лавина мелких. Натиск инсектоидов слабее рангом не только не ослаб, он сделался яростнее, неистовее, словно кто-то невидимый шептал в их хитиновые головы приказы умирать без счёта. Взрывы тлеющих чёрных сколопендр, тех, кто тайно командуют армиями жуков, гремели всё чаще. Каждый такой взрыв окрашивал каменные своды багровыми сполохами, а воздух наполнялся приторно-сладкой вонью спёкшейся плоти и кислотного ихора. Никто и не думал оставлять нас в покое. Инсектоиды действовали так, как действовали всегда от сотворения этих бесконечных нор в чреве своего мира, давили неисчислимым количеством, мостили путь к нашим кострам трупами своих же собратьев, не считая количества пролитой собственной крови.

О походе всей своей массой, армией почти в сто тысяч душ, чудовищным разношёрстным воинством, что я собрал под своими знамёнами, не могло быть и речи. Двинь я такое стадо по узким каменным тоннелям, и нас бы перемололи прежде, чем мы прошли первые версты, попросту полностью не выбравшись даже из лагеря. Но мне это и не требовалось. Главным было одно, чтобы во время моего отсутствия на лагерь не напали инсектоиды С-ранга. С остальными мои старшие офицеры уже научились справляться, словно не зная усталости.

Одна Алия чего стоила. Моя драгоценная находка, выводила на чистую воду тлеющих чёрных сколопендр с такой лёгкостью, словно различала их по запаху самой их злобы. Стоило тварям, скрытым под личиной обычных жуков-ратников, и по своему незнанию коснуться её своим вниманием, и они становились видимы, как зажжённые свечи в тёмной келье. Для жуков-ратников, такое было невозможно, они не смотрели на свою жертву, они глядели сквозь неё, видя её через отражение звуковых волн, причем на довольно коротких дистанциях. Но черная пепельная сколопендра D ранга, она не разумна в полном понимании этого слова. И даже жнецы, обладали лишь зачатками интеллекта, и не могли постичь простой истины, что своим пристальным взглядом они выдавали себя. Ведь Алия обладала, как и я, чувством чужого взгляда.

Впрочем, иначе они и не могли, природа сковала их своими ограничениями. Потому как чтобы прицелиться для выстрела массивными костяными иглами, нужно было видеть жертву, чувствовать её. И в Алию они хотели вонзить свои иглы первой, не зря же я выделил ей лучшее плазменное орудие из найденных в мире Артхол. Тяжёлое, изрыгавшим белое пламя, оно изжаривало в один миг десятки жуков, превращая их в обугленные ошметки хитиновых тел. То не был стационарный образец, какими пользовались только Тхагаси и Дэрргеш, но образец Алии устанавливали на боевые мобильные платформы. Залпами по ордам жуков она выделялась больше других, и оттого вызывала естественную ярость и злобу тварей D ранга. Ну или просто желание устранить явную угрозу.

Так вот. Пока инсектоиды С-ранга бездействовали в своих ульях, этих живых пещерах из плоти и слизи, где они, должно быть, обдумывали свои дальнейшие шаги в мрачной тишине, я действовал. Помещая в шкатулку Тризиастра по пять тысяч моих подчинённых за раз, я переносил их в огромную пещеру, лежащую почти в пяти часах пути от врат в мир Тесэр.

Сначала я переносил самых боеспособных воинов из числа гнолов. Тех, кто мог защитить новый лагерь в течение нескольких часов моего отсутствия. А также включая Себию и Дэрргеша. Возлагая именно на них самые большие надежды, и на оборону нового пристанища, и на подготовку этой обороны в целом, и на возможность этих двух моих самых могучих воинов сбежать в случае слишком высокой активности противника. Себия могла вырваться практически из любой ловушки. Дэрргеш же, мог в случае опасности пробить себе путь если понадобиться и через само гнездо инсектоидов. Но в целом там, у врат, не предполагалось большой активности инсектоидов. Жуки не очень любили приближаться к вратам, не всегда, но чаще всего так оно и было. Тем более что охотиться мои воины в передовом лагере уже не будут, как и я старался не привлекать излишнего внимания, желая просто наконец-то вырваться из этой гнойной ямы мироздания.

В перевалочном же лагере, в двух неделях пути от врат в мир Тесэр, оставались и Алия, и Тхагаси. Как и вся моя боеспособная армия гоблинов и полуарахнидов. Ведь именно их жуки С-ранга видели, и пока они оставались в поле их восприятия, точнее, в поле восприятия их лазутчиков, древние жуки не поймут, что такая лакомая для них добыча постепенно ускользает из их великолепного, по их мнению, окружения. Окружения, из которого и правда мои воины сами бы вырваться не смогли. Может, только Себия и то благодаря своим крыльям небесного огня. Хотя у меня еще были крылатые воины. Но летать они так и не научились, это было пока только в планах, да и не хватало им уровня в параметре Силы пока.

Можно было, конечно, и одного Дэрргеша в передовой лагерь переместить, его силы было более чем достаточно, особенно после дооборудования его защиты и системы вооружения, включающей переделанное некогда стационарное плазменное орудие Рекош-243. Однако же древлю в теле Дэрргеша я не слишком доверял, считав его истинные мысли, как и мысли всех оставшихся у меня в подчинении древлей. С ними я в принципе решил не связываться сверх необходимого. В том смысле, что чересчур они были своевольны, точнее, их природные инстинкты и программы поведения невозможно было искоренить, паразит скорее погибнет, чем откажется от них. Не было у этих тварей ничего общего с разумными существами, причём неважно, с гуманоидами или нет. У меня с той же королевской сколопендрой было больше общего, чем с древлями. И этот факт действительно невозможно было изменить. Совершенно иные цели не просто в жизни, сама суть их существования была иной. Но и уничтожать оставшихся я, конечно, не собирался, имея в виду, что в будущем они мне могут пригодиться. Слишком многое стоило мне их добывание, чтобы вот так бездумно прервать их извращённое бытие.

Так вот, там, где пешему воину требовалось на все эти спуски и подъёмы, и я не говорю о небольших уклонах, а скорее о почти вертикальных, ведущих в чёрные провалы, где не было видно дна, и где в итоге приходилось искать обходные пути среди клыков камня и зловонных подземных рек, всё это примерно могло занять от двух недель времени. Две недели медленного, выматывающего марша, две недели потерь от засад алчных инсектоидов, что таились в каждой расщелине, обвалов, и даже ядовитых испарений. Однако когда твоя скорость достигает более трёх сотен вёрст в час, и путь ты выбираешь скорее исходя из позиций местных гнёзд и ульев, просто огибая их по пологой дуге, а часто даже игнорируя целые пласты скальных пород, проходя сквозь них, как тень сквозь дым, то удаётся уложиться и в пять часов.

В итоге за сутки я успевал перенести пятнадцать тысяч своих подданных. Риски, конечно, оставались, особенно в начале этого переселения, когда передовой лагерь был ещё слаб, а защитников в нём было мало. Но, что главное, я избежал потерь в пути, дав моим воинам обороняться чуть ли не за толстыми стенами укреплённого лагеря, а не во время марша на открытых пространствах, где их перемалывали бы хитиновые жвала жуков.

И наверное, если бы не давящее чувство нарастающей тревоги, всё было бы неимоверно прекрасно. С каждым моим переходом, при том, что я даже себя ограничил и не пожирал души, надеясь до последнего вырваться без излишних проблем, не привлекая к себе внимания, я приближал свою свободу. Свободу из последнего мира, который хоть как-то мог связывать меня с моим смертным прошлым. Из мира, куда ещё мог дотянуться Антерос своими жадными, алчущими лапами. Антерос, само это имя отдавало привкусом хитрости и предательства. Ведь именно Сионшо мог ему об этом донести. А для моих дальнейших планов мне нужен был фактор внезапности, чтобы нанести удар тогда, когда его никто и ожидать не мог. Возможно спустя тысячу лет, но удар этот будет не просто разрушительным, он должен оборвать существование этих тварей.

Причём тревога настолько начала одолевать меня, что в форме призрачной проекции это даже ощущалось странно, словно несуществующее тело обрастало несуществующими нервами, и эти нервы пели одну и ту же тоскливую ноту. Я проводил разведывательные мероприятия, проверял вокруг обоих лагерей пространство в радиусе пятидесяти вёрст, скользил тенью среди сталактитов, заглядывал в каждую расселину, в каждое гнездо, в каждое подозрительно тихое место, но ничего обнаружить не мог. Камень молчал. Жуки шевелились ровно так, как им и положено. Воздух пах тленом и плесенью, обычным букетом этого мира.

Я даже, предвидя возможную диверсию, перенёс почти сотню моих подчинённых перманентно в шкатулку Тризиастра, чьи мысли в мире Артхол мне показались, даже не подозрительными, а частично странными по тем или иным причинам. Кто-то из молодых гнолов слишком легко принял спасение, словно ждал его, как давно прирученного, а не свалившегося с неба чуда, хотя учитывая их предрасположенность к дару пси это было объяснимо, но все же выпадало из общей корреляции. Кто-то из спасённых мной аристократов из мира Асшор, холёных, изнеженных, до недавнего времени считавших меня чудовищем, неожиданно проникся признательностью и прошёл метаморфозу Хитиновым покровом, обтянувшись бронёй преданности столь стремительно, что это пахло наигранностью. Как и Мериозод, способный открыть прокол в мир Артхол благодаря своему кровавому навыку, тоже до сих пор находился в изменённом пространстве шкатулки Тризиастра.

При этом даже в теле ложного аватара, с его высоким уровнем параметров и навыков, действительно дискредитирующих мыслей я обнаружить не смог. И мои действия больше походили на простую перестраховку, когда дуют уже на холодную воду, но лучше уж так. Ибо мёртвые не получают второй попытки, а я, хоть и не вполне жив, помнил эту истину как никто другой.

Ведь и причину найти своей тревоги я не мог. Причём небольшая пауза в несколько часов, когда я проводил разведку местности, никак не повлияла на уровень моей тревоги. Она не утихала, не сглаживалась, не уходила вглубь, как обычно уходят необоснованные страхи; она лишь тлела.

Себия, да и никто из моих доверенных старших офицеров, тоже не сумели меня порадовать. Я заглядывал в их лица, в прекрасный профиль Себии с её глазами цвета небесного огня, в каменное спокойствие Тхагаси, в хищную ухмылку Алии, и не находил ни тени той же тревоги. Они нисколько не видели причин для волнения. И я готов был с ними согласиться, если бы не клокочущее чувство в моей груди, пусть даже в этот раз абсолютно не материально, такое знакомое и странное одновременно. Знакомое, ибо так же сжималось моё сердце в те ночи, когда я был ещё смертным и ещё не предал, и ещё не был предан, и когда сама судьба шептала мне: беги, беги, беги из мира Паккот. Странное, ибо у меня не было больше сердца, и шептать было не во что.

Причём проведённый ряд ритуалов предвидения, да, более простых, не погружающих в морок грёз, в те липкие сны, из которых возвращаются с сединой, но в какой-то мере тоже эффективных, дающих шанс увидеть события грядущего, вот только и они не смогли объяснить моей тревоги и чувства опасности. Кости падали ровно. Кровь застывала в чашах правильным узором. Зеркала не показывали ничего, кроме моего собственного бесплотного отражения, искажённого и тоскливого. И это, если честно, изрядно раздражало. Ничто не злит сильнее, чем неопределенность, ибо причина, любая, даже самая ужасная, имеет лицо, и на нее можно повлиять.

Ведь находясь в передовом лагере, всего в нескольких верстах от врат в мир Тесэр, намереваясь отправиться уже в девятый переход, чувство тревоги особенно сильно кольнуло моё нематериальное сердце. Оно кольнуло так, как колет зазубренная ржавая игла, оставленная в ране нерадивым лекарем, оно кольнуло так, как колет первый порыв ветра перед бурей, что сотрёт с лица земли деревни и крепости. И где-то там, за пределами моего восприятия, за пределами разведки и ритуалов, за пределами самой логики, кто-то уже сделал свой ход, и я не мог этого изменить.

Глава 12.1. Пламень небесный. Верховная жрица Себия.

Как же дивно всё начиналось, будто кто-то нашептал мне в ухо забытую колыбельную из тех времён, когда я ещё верила в милость судьбы. Я знала, разумеется, знала с самого первого вдоха ядовитого воздуха, что в мире Артхол нам не суждено остаться навеки, даже на сколько-нибудь продолжительный срок. И всё же, как же сладко было пребывать там, в этом проклятом, истерзанном, умирающем мире! Несмотря на кислотную взвесь, висящую в небесах подобно слезам забытых богов, несмотря на бури, что обдирали кожу с нерасторопных и сжигали лёгкие тех, кто осмеливался дышать слишком жадно. Несмотря на незримое излучение, которого я, чьё естество соткано из небесного пламени, ощутить не могла, но достаточно было единожды взглянуть на изуродованные тела гнолов, на их искажённые черты, на язвы и наросты, что покрывали их шкуры подобно карте пройденных ими страданий, дабы уверовать без колебаний. Мой Бог не лгал. Да и как, скажите на милость, можно было сомневаться в Том, кто, как любили говаривать в моём родном краю, преломил с тобой хлеб? В Том, кто спас тебя не единожды, выдернув из объятий смерти, словно неловкого ребёнка из бурного потока?

Как же великолепен был храм, воздвигнутый во славу нашего Бога! Стены его, сложенные из чёрного камня, испещрённого жилами раскалённого золота, поднимались к самому куполу света, единственному островку чистоты в океане отравленного мира. Литании, написанные кровью и тушью, изготовленной из жертвенной крови, лились из уст певчих подобно тёмному вину, пьянящему сильнее любого зелья. А звон древних колоколов, словно сами небеса отзывались эхом на каждый удар, и казалось, будто умирающий мир на краткие мгновения вспоминает, каково это, быть живым.

Казалось, годы пройдут, и мы поднимем мир Артхол из праха. Заселим его заново, и купол света раскинется не над крошечным клочком мегаполиса, но обнимет весь мир, всю планету, словно мать обнимает заблудшее дитя.

Но мироздание трещало по швам. Реальность кровоточила сквозь раны, нанесённые ей тысячелетиями забвения, и трещины эти ширились с каждым ударом сердца. Исход был неизбежен. Как и переход через мир Ссшорс, оказался лишь промежуточной ступенью на лестнице, ведущей неведомо куда. Ибо я более не удостаивалась личных бесед со своим Богом. И всё, что мне оставалось, перебирать в памяти, те краткие мгновения, когда мы были одни в Его домене. Лишь силиться заслужить вновь Его внимание, Его доброту, которую я собственными руками растоптала, втоптала в грязь, в кровь, собственной глупостью…

Эти мысли преследовали меня неотступно, словно стая голодных псов пустоши, кружащих вокруг своей жертвы. Я не понимала, что ещё можно сделать, как доказать свою преданность, как искупить вину. Не знала, как избежать в грядущем тех ошибок, что уже допустила. Ибо в ментальном послании моего Бога прозвучало ясно и беспощадно, дело не в низких характеристиках, не в недостатке силы или скорости, но в самом моём Интеллекте, в той самой доверчивости, в той невнимательности к мелочам, которая сделала меня марионеткой в чужих руках. И, быть может, именно поэтому я с упорством обречённого принялась взращивать в себе разум, повышая параметр Интеллекта до семидесяти пяти пунктов, упёршись в очередной барьер, преодолеть который уже не получалось. Я и предыдущий преодолела с трудом, доведя Живучесть и Выносливость до пиковых пятидесяти пунктов, не говоря уже об Удаче, поднятой до тридцати, и это на моём шестьдесят седьмом уровне. Лишь бы процент удачи оказался достаточным, лишь бы судьба смилостивилась хоть единожды…

Но я желала большего. Я жаждала навыка, способного защитить мой разум от вторжений извне, от тех самых паразитических щупалец, что протягиваются из теней сознания. Хотя мой Бог и говорил мне, что небесный огонь сам бережёт меня, и нужно лишь быть чуточку внимательнее, эти Его слова звучали ныне особенно тревожно. Ибо Он предупреждал о грядущих переменах, о необходимости следить даже за самыми незначительными мелочами. Что-то надвигалось. Я чувствовала это всем своим существом, и в то же время не чувствовала ничего. Параметр Интуиции, молчал, заставляя меня нервничать ещё сильнее и горько сожалеть о потраченных очках.

Под эти тяжёлые, мысли я облетала наш лагерь, не сумев уснуть. Хотя поспать стоило бы, ведь скоро последняя часть гнолов и защитников промежуточного лагеря должна была прибыть сюда, и тогда наконец-то начнётся выдвижение к вратам в загадочный мир мёртвых. Мареш, побывавший там однажды и вернувшийся живым, рассказывал, что мир тот не слишком отличается по своей атмосфере от подземного Ссшорса. Пусть и небо там есть над головой, и светило в нём горит, но радости это никому не приносит. Свет тот мертвенен, и всякий, кто долго смотрит на него, начинает забывать имена даже ближних своих.

Лагерь, погружённый в дремоту, дышал размеренно, лишь небольшими очагами напоминая жужжащее гнездо арахнидов. Стражники несли караул по периметру, но это была скорее формальность. Здесь, вблизи межмировых врат, активность инсектоидов была много ниже, словно даже эти безмозглые твари избегали места, где истончалась ткань мироздания. Да мы и сами не пытались охотиться, довольные уже тем, что нас не сожрала та проклятая королевская сколопендра С-ранга, чудовище, что игнорировало все мои удары с презрительным равнодушием божества к молитвам смертного.

А ведь я старалась. Рисковала, как только могла. Врывалась в тело гигантской твари, сквозь её хитиновый панцирь, в толщу ее плоти, в зловонные внутренности, разрубая фрагменты панциря в местах сочленения сегментов. Я была демоном мщения, объятым пламенем, я была карающим клинком небес… но всё это было тщетно. Оказавшись погружённой в тело чудовища, я не могла нанести действительно серьёзного урона. Плоть её, быстро регенерирующая, словно живой металл, был готов погасить мой небесный огонь, столь сильна была в королевской сколопендре энергия праны. И это не говоря о чудовищных площадных атаках, от которых только рывком сквозь Огненные врата Харута удавалось уходить, затрачивая ценную эссенцию небесного огня каплю за каплей, словно кровь из разорванной артерии.

В итоге лишь вмешательство нашего повелителя смогло сберечь наши жалкие жизни. А мне вновь не удалось проявить себя, хотя бы в такой малости, чтобы удостоиться не то что похвалы, хотя бы частицы Его внимания, хотя бы беглого взгляда. И звание, отданное мне на откуп, Верховная жрица, звучало на этом фоне скорее, как насмешка. Особенно когда его произносила Лея Фрет, та самая, что уже дважды была удостоена внимания и похвалы нашего Бога во время реконструкции лазарета в мире Артхол. За те полгода многие сумели отличиться, многие выслужились, многие ловили крохи Его божественной милости. И в глубине моей души это порождало нечто, что я не решалась назвать завистью. Скорее, злость. Холодную, тлеющую злость, ибо я была с нашим Богом практически с самого начала…

Эти мысли, как назвал их однажды Тхагаси, явно подобрав словцо у мерзавки Леи (может, зря я не ослушалась господина и не оторвала ей голову, не размазала её самодовольную ухмылку по стенам нашего храма), эти мысли он называл паразитическими. Что от гигантского демона, чья пасть могла не просто перекусить пополам взрослого хумана, а проглотить его, звучало как минимум смешно.

Но что-то в этом было…

Я на миг отвлеклась. Зрение моё, скользящее по череде техно-фонарей, ловящее их холодный мертвенный свет, что-то кольнуло. Что-то в нашей огромной пещере было неправильно. И нет, дело было не в странно блуждающем по территории лагеря Дэрргеше, что для не самого умного демона было уж точно не свойственно, ибо он любил всего три вещи, жрать, сражаться и делать эти два дела одновременно.

Но зацепился мой взгляд за что-то другое. За что-то иное, скрытое в самой геометрии происходящего. И несколько мгновений я, отгоняя нечаянную дремоту, что обволакивала разум подобно паутине, не могла понять, в чём дело. В этот момент мне показалось, что, как в старые добрые времена, когда мир ещё имел смысл, у меня над ухом произнёс господин Таталем Со:

— Ну это же очевидно, моя дорогая Себия…

Голоса я так и не услышала. Но до уставшего мозга наконец дошла мысль, медленная, ленивая, но смертоносная, как яд, всосавшийся в кровь. Форма и расположение групп гнолов очень напоминают некую структуру. Словно для ритуала…

Что происходило дальше, я толком и описать не могу. Ибо попытка отправить ментальное сообщение, да и просто сделать хоть что-то, не увенчалась успехом. Я, словно ничтожный жук, попала в паутину. Сообщение по ментальной связи не проходило, наталкиваясь на невидимую стену; а воздух вокруг меня словно стал плотнее в сотню раз, и даже взмахи крыльев давались с превеликим трудом, будто я плыла сквозь застывающую смолу. Появилась дрожь пространства вокруг, едва уловимая, и я ничего не могла поделать. Только наблюдать, как несколько сотен воинов с остекленевшими, мёртвыми глазами наводят на меня энергетические винтовки. А им вслед вторит и сам Дэрргеш, разворачивая своё корабельное орудие в мою сторону, и делает это так споро, так слаженно, что в это просто-напросто не верится. Демон, столь яростный, способный спутать левую и правую стороны, демон, чей разум едва вмещал три простые страсти, теперь двигался с точностью часового механизма.

И, как назло, ни одного костра не было в лагере. Из-за проклятых синтезаторов пищи и систем освещения, работающих на энергетических батареях, не было ни единого живого огня, к которому я могла бы рвануть, в котором могла бы укрыться. Из-за чего я и рвануть в сторону не могла. А мой повелитель, мой Бог, моё спасение, несколько часов как отбыл и вернуться никак не мог. Да что там вернуться, Он и узнать о происходящем не мог. Ибо паутина обволакивала не только моё тело, но и саму нить, что связывала меня с Ним.

И что пугало ещё сильнее, так это абсолютно стеклянные взгляды вообще всех, кто находился в лагере. Не только поднявших в мою сторону оружие и без промедления открывших огонь. Все. До единого. Каждый гнол, каждый защитник, каждое существо в этом проклятом лагере, все они смотрели одинаково. Пустыми глазами.

Последнее, что я успела заметить, что вокруг их фигур есть странное энергетическое искажение. Тонкая, почти невидимая дымка, касающаяся их тел, как языки невидимого пламени. Словно над каждым из них склонился незримый кукловод, протягивая нити в самое нутро их естества.

Удары же плазмы я как могла принимала на сомкнутые в защитную сферу своих крыльев. Мгновение, и ещё одно, и град раскалённых зарядов вырывает куски моих огненных крыльев, рвёт их в клочья. Перья из чистого небесного огня осыпались вниз, тая, не достигая земли. Боль была не телесной, но какой-то иной, более глубокой. Болью предательства, болью унижения, болью одиночества посреди тех, кого ещё час назад я считала своими.

Но это было не важно. Ибо пушка Дэрргеша уже почти зарядилась, и этот выстрел было уже не пережить. Я знала это кристально чисто, понимая, что это мои последние мгновения.

— Твой бог тебя предал! Оставил умирать за кого⁈ Ты одна в этом сборище человек! — прогремели в моей голове чужие мысли, и время словно остановилось, замёрзло, превратилось в густой кисель, в котором каждая частица пыли висела неподвижно.

Это был шёпот, идущий отовсюду и ниоткуда, шёпот, что проникал не через уши, но через швы между мыслями, через трещины в моей собственной душе.

— Где твой дом⁈ Где твои дети⁈ Что с ними случилось⁈ — дрожали мои мысли в отчаянии, видя, как сгусток плазмы тяжёлого орудия уже летит в меня, медленно, невыносимо медленно, словно сама вечность решила полюбоваться моим концом.

— Что ты получила за свою верность⁈ За все эти года лишений⁈ За что ты была наказана, вырвана из своего мира этим чудовищем…

И в этом шёпоте была отрава. Сладкая, медовая отрава, что просачивалась сквозь все щели моего разума, искала трещины, искала те самые места, где я была слаба, где я сомневалась, где я ненавидела. И находила их.

Я отчего-то чувствовала, как лечу изломанной куклой, после попадания тяжёлого заряда плазмы. Крылья разорвало в клочья, те самые крылья, что некогда несли меня к вершинам, те самые крылья, что были даром моего Бога. От тела, несмотря на экзокостюм, как будто ничего не осталось, лишь обугленное эхо того, кем я была. И лишь глухой удар о стену пещеры, это, казалось, последнее, что я почувствовала.

— Ради чего? Чтобы умереть, защищая жизни инопланетных созданий…

Шёпот не утихал. Шёпот следовал за мной даже за порог сознания, цепляясь за угасающее пламя моей души, словно жнец смерти, не желающий упустить свою добычу. И в самой глубине, там, где ещё теплилась искра меня самой, разрасталось страшное, ядовитое сомнение, сомнение, которому, быть может, я сама дала прорасти, годами ухаживая за ним, как за тайным проклятым садом…