— Зачем я вообще ему нужна? — Эта мысль ядовитой змеёй свивалась в тёмных закоулках моего сознания, не давая забыться сном в холодные часы, когда лагерь погружался в тяжёлую дремоту, а под сводами исполинских пещер дышала древняя, чуждая всему живому тьма. Я ворочалась на жёстком ложе, прислушиваясь к далёкому гулу подземных вод и редкому стрекоту неведомых тварей, что копошились в трещинах камня, и вновь возвращалась к этому проклятому вопросу. Зачем?

И ведь это тревожило меня тем сильнее, чем яснее становился мой рассудок. После перерождения мир раскрылся передо мной, как древних мифах раскрывается чёрный цветок под лунным светом, медленно, неотвратимо, обнажая прежде сокрытые от смертного взора грани. Не замыслы Богов, разумеется, куда мне до их вечности и замыслов, но многое из того, что прежде проходило мимо, теперь обретало форму, смысл, очертания. Мысль моя стала острой, как осколок обсидиана, и оттого ещё мучительнее было её бессилие перед этой загадкой. Даже пройдя через горнило перерождения, даже сменив свою плоть на нечто большее и тёмное, ответа я найти так и не сумела.

От офицеров этой бескрайней армии, простиравшейся под землёй подобно живой реке из стали и плоти, точнее, всё это разузнала Кари, ныне носящая ранг тысячника и каким-то одной ей ведомым способом выбившая для меня пост главного интенданта. Так вот от нее, правда уже давно, еще в мире Артхол, я узнала тайну, что заставляла сердце замирать от страха и трепета. Господин Ирчин не умер. Он не сгинул в той далёкой битве много лет назад, как мнилось всем нам. Он был рядом. Всё это время. Невидимым, безмолвным стражем он стоял подле меня, оберегая моих детей, и всех тех, кому посчастливилось оказаться в круге его милости. Господин Леур, исполинский владыка пауков, чей хитиновый панцирь блестел в свете факелов, словно кровавый огонь, он, оказывается, ведал об этом изначально. Или говорил, что ведал. Но уверенность, с которой король арахнидов произносил свои речи, была столь незыблема, что сомневаться в ней было всё равно что сомневаться в самой тверди под ногами. Он проповедовал не хуже верховной жрицы Себии, когда рассказывал о посещении домена нашего Бога, и слова его падали на слушателей подобно тяжёлым каплям расплавленного металла, прожигая до самого нутра их души.

Но я не могла, не могла уместить в своей голове эту прекрасную истину. Я жила под одной крышей с настоящим Богом. Я готовила ему похлёбку. Я стирала его одежды. Я отводила взгляд, когда не должна была. Я смеялась, плакала, ссорилась, рядом с тем, чьего истинного облика смертному разуму не вместить. В такие минуты память моя возвращалась в те давние дни, и я не верила сама себе. Не верила, что могла быть столь слепой, столь глупой, столь обыкновенной. И тогда я благодарила, нет, не судьбу, что слишком слаба и капризна, чтобы быть достойной благодарности, я благодарила его. Моего Бога Ир'Чина, даровавшего мне надежду на лучшую жизнь. И на самую жизнь как таковую.

Это были не пустые слова, что текут с языка просителей. Его забота, пусть и не любовь, ибо что есть любовь смертной для существа, переступившего порог божественности? Но забота и доброта, я ощущала их кожей, самой сутью своей души. В тех уровнях, что он дозволил мне обрести. В той силе, о коей я и помыслить не смела в своих самых дерзких мечтах, когда была лишь жалкой, испуганной девушкой, прижимавшей детей к груди в ожидании смерти.

Многого я не понимала. Каждому Система отмерила свой путь перерождения, и пороги были разными, и выбор расы не всегда казался очевидным, как и тот странный, прихотливый перечень характеристик, на коих зиждилось обновление плоти. Удача, например, что в ней проку для воина? Но видимо, я многого не знала, и за моим непониманием скрывались законы, древние, и для меня не постижимые. Большинство солдат и тех немногих гражданских, что сумели взойти к двадцать пятому уровню, проходили перерождение именно на нём, на пороге первой ступени. Нам же троим, мне, Кари и Мии, было дозволено сделать это на сотом, и выбрали мы расу редчайшую, уникальную, Теневых хобгоблинов. Что получили иные офицеры, мне неведомо, но способность Сумеречного шага, которую обрели мы, могла вырвать жизнь из челюстей самой смерти. Хотя это, разумеется, говорила Кари, моими словами тут и не пахло. Я ведь толком и в бою-то не побывала, даже во время бесконечного марша через истерзанный мир Ссшорс, где сама земля обливалась кровавыми слезами, правда чаще всего проклятых жуков.

Иллюстрация. Преображение, как дар Богов.

В целом мне нравился новый цвет моей кожи, потемневшей, отдающей глубокой синевой, словно вечерние тени легли на неё навек. Дети, в особенности старший, Рю, лукаво посмеивались надо мной, говоря, что вскорости и у меня прорастут огненные крылья за плечами. Что ж, может быть, я была бы и не против. Но до D-ранга мне было дальше, чем смертному до звёзд, ведь большую часть очков Системы, помимо тех что Кари выделяла мне и Мии из своих собственных запасов, естественно даровал нам наш Бог Ир'Чин. Я понимала, какая это жертва, отдать каждой из нас почти по пятьдесят тысяч ОС. Это часть собственной души, отданная другому. И всё же, несмотря на эти грандиозные, ошеломляющие перемены, я с каждым днём всё яснее осознавала, что не понимаю ровным счётом ничего, и лишь радовалась. Точнее, была благодарна. Господину Ирчину. За его заботу. За его незримую, страшную в своей силе любовь.

Сожалела я, наверное, лишь об одном. О том, что не успела понести от него ребёнка. Эта мысль грызла меня тихо, постоянно, как древоточец грызёт балку. И, кажется, не я одна терзалась этой ошибкой. По едва уловимым взглядам, по горьким складкам у губ, по тому, как смолкали разговоры при упоминании имени нашего Бога, я понимала, множество женщин среди старших офицеров в этой бескрайней армии корили себя за то же самое. Не только подле господина Ирчина, но и подле господина Таталема Со. Ведь как оказалось, конечно, только по разговорам, но это был наш Бог лишь в разных обличиях. А судя по размерам его воинства, число таких женщин было не мало. Хотя, возможно, я ошибаюсь. Кари, например, отзывалась о Верховной жрице нашего Бога, Себии, без всякой лестности, скорее с глухой, ревнивой неприязнью, несмотря на ее более высокое положение в иерархии армии. Впрочем, глядя на её огненные крылья, в которых плясали отблески иного, небесного пламени, я могла лишь посоветовать Кари не гневить её. Даже пройдя перерождение, мы оставались для Себии тем же, чем мотылёк является для пожара. По крайней мере, я о себе это знала твёрдо. Но воинственный блеск в глазах Кари говорил о ином, она не согласна была принять такую участь. Она намеревалась доказать. Доказать, что достойна стоять рядом с нашим Богом. И горе тому, кто встанет на её пути. Как минимум она так говорила.

Но все эти мысли текли где-то на заднем плане моего сознания, как тёмные воды текут под мостом. Во время долгой стоянки они сами собой лезли в голову, нечем было занять руки и ум, и потому древняя женская тоска возвращалась снова и снова. Лишь дети немного отвлекали от тягостных мыслей. И то, всеми ими занимались няньки. Так было проще присматривать за их безопасностью, когда они находились в отдельной, защищённой части нашего временного лагеря, окружённого тремя кольцами стражи. Так было и во время марша, порядок не менялся.

Непонимание происходящего. Пожалуй, именно так можно было описать наши чувства в ту минуту, когда по ментальной связи раздалось сообщение, предназначенное для всех старших офицеров. Голос принадлежал господину Тхагаси, оборонявшему дальнее кольцо защитного периметра.

— Замечено движение королевской сколопендры С ранга, время до контакта… до нашей смерти не больше сорока минут. Приготовиться применить магические винтовки и молите нашего Бога, чтобы мы пережили ярость жуков после этого всплеска в магическом фоне.

Дрожь земли под ногами мы ощущали уже давно. Глухие, утробные толчки, что прокатывались по камню, как волны прокатываются по поверхности чёрного моря. Мы тайно надеялись, что опасность минует, пройдёт стороной, как уже не раз проходили чудовища этих неведомых глубин. Особенно теперь, когда наш повелитель, наш Бог, вновь покинул нас и не отзывался на наши молитвы. Тишина в ответ на зов, что может быть страшнее? Только смерть, идущая навстречу.

Смотреть, как спешат к чёрному зеву тоннеля, откуда двигалось чудовище С ранга, большинство старших офицеров, в том числе и пролетающая под сводом пещеры старшая жрица Себия с её крыльями небесного огня, и моя Кари. Как и вслед за ними выдвигаются наши сотни исполинских штурмовиков, чьи доспехи тяжко звенели в каменной утробе, видеть это было невыносимо. Но ноги сами понесли меня следом. Я шла словно бессознательно, поддавшись древним инстинктам.

И пусть в чернильной мгле тоннелей, за многие версты от выхода из нашей огромной каверны, где располагался лагерь, видно было плохо, даже моими глазами, наделёнными расовой способностью Сумеречного взгляда, но всполохи небесного огня, разрывавшие, казалось, саму ткань мироздания на своём пути, озаряли не только необъятную пещеру впереди, но и тело немыслимых размеров королевской сколопендры С ранга. Одна только её пасть была не меньше сотни шагов в ширину. В этой пасти могли поместиться целые отряды. Десятки сегментов её тела ползли, скользили, ввинчивались в темноту, и каждый сегмент был размером с боевую башню, и каждая пара лап высекала из камня снопы искр, и каждая капля её слюны прожигала пол подземелья, оставляя дымящиеся раны.

Воины — штурмовики, чьи имена я не знала и уже никогда не узнаю, замерли в ожидании самой смерти, направив артефактные винтовки в сторону приближающегося чудовища. И всё это происходило в абсолютной, чудовищной тишине. Никто не проронил ни слова, лишь в нескольких верстах далее, у самого фронта, кипел бой, и земля под ногами, и своды пещер ходили ходуном, словно живая плоть в предсмертной судороге. Страшно было настолько, страшно всем, что никто и слова не мог вымолвить. Языки прилипли к нёбам. Сердца стучали глухо, через раз.

И даже когда с передовых позиций, примерно в трёх верстах от нас, загрохотали два орудия в руках военачальника господина Тхагаси и могучего воителя Дэрргеша, они, эти орудия, и сами, казалось, были размерами с крепостную башню, даже это не заставило хоть кого-то проронить хоть слово. Лишь разряды от выстрелов освещали тушу всё приближающейся смерти, выхватывая из мрака то один её сегмент, то другой, и каждый раз тварь казалась всё ближе, всё больше, всё неотвратимее. Хитин её отливал маслянистой чернотой древних доспехов, на которых запеклась кровь множества миров. Глаза, бесчисленные, как мерзкие звёзды, горели холодным, мёртвым светом. И в каждой их искре читался один-единственный приговор, вы все умрёте. Все до единого!

— Не оставь нас в немилости своей, даруй нам силу победить врагов твоих, — тихий голос раздался совсем рядом со мной.

Мия. Маленькая, тонкая Мия, чья новая кожа отливала тем же тёмным синим цветом, что и моя, шептала молитву нашему Богу. Её губы дрожали, но слова текли чисто, как горный ручей под коркой льда. Я безотчётно тоже начала шептать молитву вместе с ней, и слова сами находили дорогу, хотя я и не помнила, чтобы заучивала их.

— Даруй нам надежду увидеть свет твоей милости…

Этот шёпот с каждым ударом сердца захватывал тысячи и тысячи воинов, что собрались вокруг, передавался от губ к губам, как огонь передаётся от факела к факелу, и вскоре шёпот перерос в настоящую литанию. Голоса сплетались в единый поток, в единое полотно мольбы, тёмное и сияющее одновременно.

Слова начали звенеть в воздухе, таком густом, словно ощущение приближающейся смерти и надежды можно было пощупать руками, прикоснуться к ним пальцами и ощутить их шершавую, шипящую плоть. Время словно замедлилось, повисло в каменных сводах, как муха утопает в вязкой смоле. Стук тысяч лап королевской сколопендры превратился во второстепенный шум, в гул крови в ушах, и дрожь земли словно перестала ощущаться. Возможно, на миг, всего на несколько ударов сердца, я сосредоточилась на своих чувствах, уйдя вся в надежду, в ощущение нашей общей молитвы, этой огромной, единой души, выкованной из ужаса и веры. Глаза мои закрылись. Я больше не видела ни тоннеля, ни чудовища, ни воинов вокруг, только бескрайнюю темноту, в которую падали наши слова, как падают камни в бездонный колодец.

И взгляд я подняла лишь тогда, когда раздался гром молний, словно сошедших с самих небес.

Сначала я подумала, что от страха кто-то из воинов выстрелил из своей артефактной винтовки. Такое могло случиться, даже у закалённых бойцов в час смертной тоски руки не выдерживали. Но увидев, что молния была слишком огромная и возможно даже медленная, что даже звучало невозможно, ибо молнии не бывают медленными, я заподозрила, что что-то не так. Что-то совсем не так.

Абсолютно белая, заставляющая закрывать глаза от её слепящей яркости во тьме пещер, эта вспышка, этот сгусток молний, сначала казался очень странным. Из-за расстояния понять его размер не получалось, то ли он был огромен, то ли не очень, то ли близко, то ли далеко находился от нас. И только когда глаза немного привыкли к её яркости, мне стало видно, что это не молнии.

Это он!

Он пришёл!

Он услышал наши молитвы…

На фоне источаемого им света как-то невесомо, неестественно, словно во сне, падала на дно пещеры голова королевской сколопендры, отделённая от тела единым, чистым, божественным движением. Падала медленно, бесшумно, словно она вовсе не весила тысячи и тысячи мер. Словно сама смерть, что ползла к нам сорок минут, оказалась лишь облаком пыли перед его дыханием. Голова коснулась камня, и только тогда раздался гул, глухой, тяжёлый, похожий на стон самой земли.

И в этом сиянии, в этом немыслимом белом огне, что прорезал вековую тьму подземелий, я увидела его силуэт. И упала на колени. И заплакала. И не было в моих слезах ни страха, ни горя, только благодарность. Только она.

Бог света пришёл к своим детям.

Глава 11.1. Боги света. Старик Ирчин.

Я застыл, заворожённый, и на один удар сердца, позволил себе роскошь любования. До чего же стройно, до чего трепетно от всей души, лились их голоса, сплетаясь в единую песнь, в молитву, обращённую ко мне. Не к небесам, не к мёртвым богам древних, даже не к Системе, а ко мне. Хор их был подобен волне, что катится по бескрайней равнине, разом, единым порывом, единым ударом веры, точно копьё, вонзённым в самую плоть мироздания. И этот импульс, горячий, осязаемый, как кровь, стекающая по лезвию — омывал меня, питал, сущность моего нового бытия.

Их было уже не назвать подчинёнными. Подчинённый служит из страха или из расчёта, из-за ошейника или из-за договора, скрепленного печатью. Эти же, верили. Верили слепо, истово, неотвратимо. Они были моей паствой.

Имя моё, впрочем, они исказили. Время, что плесень, оно медленно покрывает всё, что было ясным, и съедает звуки древнего гоблинского наречия, оставляя лишь смутный отпечаток того, чем они были когда-то. Потому как правильно не Ир'Чин, как звали меня верующие, «Дарующий последнюю надежду». Верно было, как нарекли меня при рождении, шепча эти два слога с тихой яростью отчаяния. Ирч'Ин, «Смерти вопреки». Или, как говорили селяне, не любящие изысканных оборотов и предпочитающие грубую прямоту, «Обманувший свою кровь», в том смысле что не предавший свой род, а возвысившийся, добившийся чего-то большего чем твои предки.

Что ж, и в этом искажении была своя правда. Моя гоблинская кровь действительно была преображена. И по моим венам теперь текла совсем иная субстанция. И даже возвыситься мне удалось, пусть пока неизвестно, надолго ли.

Но мало кто помнил, как пишутся древние гоблинские руны, и тем более, как переводятся имена, дарованные при рождении в деревнях, что давно сгинули в пастях алчных нурглов. К тому же имя моё не было редким, в отчаявшихся семьях гоблинов им часто нарекали поздних детей, последних, появившихся на свет, когда все «удачные», все «сильные», все «доблестные» и «ловкие» имена уже были разобраны старшими. Имя последней надежды для последнего сына. В моём случае всё, разумеется, обстояло несколько иначе, но это уже не имело значения. Прошлое было лишь ещё одним слоем пепла, осевшего на моих плечах.

Впрочем, мысли о моем истинном имени пришли ко мне не просто так. Ведь ждать пришлось долго. Так долго, что время словно сделалось вязким, как смола. Заставив вспомнить меня давно забытое чувство скуки. Больше суток я скрывался подле моей армии. Пока Королевская сколопендра С ранга, должна была потерять бдительность.

Она играла. Именно что играла с зажатыми в ловушке существами. А иначе я не мог назвать ту жуткую, почти возню, с которой она забавлялась с моими сильнейшими разведчиками, подбираясь неспеша все ближе и ближе по радиальным тоннелям. Как неспешно приближалась к лагерю. Словно говоря о том, что их смерть неотвратима. К тому же, даже если мои войска применили бы магию и артефактные винтовки, это не смогло бы остановить чудовище столь могучее.

Ведь тварь, почуяв, что огромное скопление живых существ окопалось и не двигается, истолковала это так, как и должна была истолковать всякое древнее чудовище, как признак однозначной слабости. И, по большому счёту, Королевская сколопендра была абсолютно права. А ведь жуки мира Ссшорс подобного уровня могущества давно перешли тот незримый рубеж, за которым инсектоид перестаёт быть неразумным монстром и становится вполне способным мыслить рационально. Не руководствоваться логикой в привычном смысле, нет, мыслить иначе, но от этого не менее разумно, руководствуясь своими чуждыми гоблинам желаниями. Им явно были свойственны чувства, не присущие инсектоидам низших ступеней, любопытство, скука, жажда новизны, тонкое наслаждение от чужой агонии. Они были не просто хищниками, они были ценителями прекрасного, в их извращенном понимании. И именно это её и сгубило.

Тогда как волколака Мериазода я не торопился извлекать из шкатулки Тризиастра. Сам же я скрывался в тверди камня, в пространстве меж пещерами, погрузившись в породу. Там, став полностью нематериален и сокрыв даже биение своей псевдожизни, не могли засечь меня даже могучие твари ранга С. Конечно, с учетом большой дистанции до этих тварей. При том, что момент неожиданности был мне жизненно необходим.

Мне оставалось лишь одно, подпустить королевскую сколопендру как можно ближе. Подпустить так близко, чтобы её дыхание, гнилостное, насыщенное запахом тысяч переваренных существ, почти касалось моей паствы. Ибо удар должен был быть один. Один-единственный, окончательный. Голова этой твари, отсечённая и брошенная на землю, отвадила бы любые поползновения её собратьев как минимум на неделю, пока из обрубка продолжала бы сочиться чёрная, дымящаяся кровь, пока она пыталась бы регенерировать, тщетно силясь нарастить из одной только головы новое тело, что было учитывая габариты чудовища в принципе невозможно. Из головы целое тело королевской сколопендре вырастить, разумеется, не удалось бы, но муки этой попытки все окружающие твари бы запомнили надолго. И запомнили бы ту землю, на которой их постигло такое унижение, не став приближаться к ней. Не мелкие твари низких рангов, а именно другие чудовища С ранга. Ведь со всеми тварями послабее мои воины справлялись прекрасно, даже без необходимости применять магию.

Сколопендра все же, конечно, не погибла. Эти твари обладают чудовищной живучестью, перед которой бледнеет даже упрямство некоторых высших демонов. Тело её отступило, заползло обратно в недра, в свои подземные реки и галереи, и там, будет восстанавливаться от полученных ран. Голова для её жизни не была сколько-нибудь критична, слишком уж сложна была её природа. Но ситуация для ближайших ульев и гнёзд инсектоидов после такого зрелища изменилась бы радикально. Страх, неведомый им прежде, поселился бы в их хитиновых сердцах, и страх этот служил бы мне лучше, чем любая стража.

Эссенции у меня было не сказать, чтобы много. Даже сейчас, когда мои подданные накапливали её в своих ядрах, словно пчёлы, мёд, общий запас оставлял желать лучшего. К тому же собрать её я мог только в теле ложного аватара, там, где у меня имелся навык Безграничных тенет истинного света. Дело, впрочем, было не только в отсутствующем у меня сейчас навыке. Моя призрачная проекция не имела ядра света. От того и тратить я мог лишь ту энергию, что уже была вложена в меч. Что несколько стесняло мои яростные порывы.

При этом чувства мои относительно этого нового оружия оставались двойственными, как и многое, что приходило ко мне в эти дни. Мощь, с одной стороны, впечатляла. С другой, не сказать, чтобы она даровала действительно Богоподобную силу. До уровня способности Врат Вестиала она, конечно, не дотягивала.

Проклятый кровью преатов Великий меч изверга небесных молний.

Ранг С+

Состав:

Принявший материальную форму истинный свет, средоточие частицы сердца великого элементаля грома и молний, эссенция тысячи душ и страданий, принесенных в жертву.

Размеры:

Длина: 7 локтей и 1 ладонь. Вес: 106 мер.

Описание:

Великий меч, являющийся проводником воли древних духов молний и грома созданный кузнецом предавшим законы и принципы первозданного света, за что любой попытавшийся воспользоваться этим оружием подвергнется действию проклятия. Оружие создано из принявшего материальный вид истинного света, оживленной частицы великого духа молний и грома, вобрав в себя волю тысяч некогда живых существ во имя первозданного света!

Свойства:

1. Высшая форма изверга небесных молний. Способность принять форму высшего изверга первозданных молний и грома на одну минуту за 10000 единиц эссенции стихии.

2. Несокрушимость I. Это оружие практически невозможно разрушить.

3. Воля света I. Это оружие является сконцентрированной волей света, остановить его может лишь сильная воля иной стихии.

4. Великий сосуд стихиальной эссенции. 40000/100000 единиц.

5. Обжигающее проклятие крови преатов: Тот, в ком есть тьма, тот в ком есть жизнь, лишится ее, сгинув в водовороте гнева проклятой крови высших преатов.

Выковать меч оказалось, как ни странно, не так уж и сложно, если, конечно, отбросить ту часть себя, что вечно алчна и постоянно скупится, цепляется за каждую крупицу драгоценного материала, словно скряга, за последнюю медную монету. Я, разумеется, утрирую, нюансов было не счесть, и каждый из них таился в своей каверне тонкого мастерства. Но основную ошибку, ту самую, что превращала любую попытку в багровое зарево неудачи, мне всё-таки удалось нащупать.

Чего мне действительно не хватало, так это скорости восприятия. Того запредельного ощущения времени, с которым настоящий кузнец света должен видеть места начала коллапса энергий, угадывать причину разрушения за мгновения до того, как разрушение это произойдёт. Думается мне, истинные кузнецы света, это были могучие титаны, искушённые куда более меня, с характеристиками, перед которыми мои собственные показались бы ничтожными. Уровень получившегося артефакта и его сила как бы намекали на тот рубеж, что нужно было преодолеть не только для создания подобной мощи, но и для простого обладания ею. Меч лежал у меня в руках, и я ощущал, как он негодует, едва уловимо, но своей волей он обладал и это явственно чувствовалось.

Из-за того, что речь шла о Системном навыке, некоторые надежды я, разумеется, возлагал и на саму Систему, но только во время первых попыток.

В итоге и ошибся не сильно, потому как проклятие крови преатов появилось не во время ковки. Меч получился идеальным, без изъяна, без единой трещины в кристаллической решётке света. Проклятие крови преатов проникло в него позже. Уже на завершающей стадии в готовое оружие из горнила проникла проклятая кровь, исказив его свойства. Что на фоне удачи портило столь восхитительный итог.

Впрочем, само наличие этой крови в горниле однозначно усложняло работу, повышая шанс превратить размеренное горение энергии душ в неконтролируемый подрыв этой энергии. И каждая попытка ковки была сродни танцу слепца над пропастью.

В итоге, придя к самому главному выводу, а там и не хватало-то лишь большего числа экспериментов чтобы дойти до этого. Но я понял, что в рецепте самого ценного ресурса должно быть в избытке, тогда как остальные ингредиенты следует добавлять в заранее означенных количествах. Проблема заключалась отчасти в чистоте переработанного мной тетрата звёздной маны, а именно в полученных мной частицах сердца Великого элементаля грома и молний. Ведь чтобы я не думал о своих познаниях в редких рудах и качестве работы мобильного производственного комплекса Трикар-С23, но по меркам кузнецов света, отчистка была выполнена однозначно на посредственном уровне, в чем от части и крылась суть проблемы. Объёма тетрата попросту не хватало, чтобы впитать в моменте то количество пламени сгорающих душ и эссенции истинного света, что вспыхивало в горниле. Искр сердца Высшего элементаля было слишком мало, чтобы вместить весь этот рёв, всю эту бурю энергий.

В последней попытке я потратил все девять оставшихся мер, зная, что более брать этот ресурс неоткуда. И, не превышая заданные траты двух других ингредиентов, добился того, что процесс, хотя и пытался вырваться из-под контроля несколько раз, словно пойманный демон, рвущийся из ритуального круга призыва, всё же был доведён до конца. Меч получился. Он лежал передо мной, и сполохи синего и белого огня медленно стекали по его лезвию, как кровь, по жертвенному ножу.

Но о втором мече речи уже не шло. Благо хоть энергии Силы души у меня осталось хоть с каким-то запасом, целых 8891,8 единиц. Эссенции истинного света было ещё достаточно, целых 5891 единица. Ведь сорок тысяч я перенёс в мой новый меч, и она трепетала теперь внутри него.

А ведь изверг, это особый вид духов молний. Не путать с тем, что в просторечии гоблинов часто называют рогатыми демонами с нижних планов Бездны, столь любящими пытать своих жертв медленно, со вкусом, с расстановкой. Теми, кого в старых мифах действительно именовали извергами и чьи изваяния и поныне попадаются в развалинах храмов забытых культов. В бестиарии же крепости названия видов существ серьёзно отличались от мифологических.

До испытания в бою всё это выглядело, надо признать, не слишком впечатляюще. Как минимум в мире Артхол, когда я использовал меч руками ложного аватара, новая боевая форма не вызвала во мне больших эмоций. Тут возникал большой и неприятный вопрос: кто сильнее? Моё тело демонического Бога, пусть и ослабленное, в некотором смысле, или форма высшего изверга небесных молний? По характеристикам первенство однозначно оставалось за телом демонического Бога. Но с точки зрения чистой смертоносности, без использования артефактов, всё было не так очевидно. Ведь тело изверга само было оружием. Первородным проявлением небесных молний, духом, способным увеличиваться при необходимости до огромных размеров, более сотни локтей ростом, яростным грозовым фронтом, воплощение небесного суда.

Иллюстрация. Высший изверг небесных молний.

Когда продолжением твоей руки может стать извивающийся бич небесных молний, когда ты более не чувствуешь притяжения планеты, ибо планете отныне нечем тебя ухватить, когда ты движешься рывками, как вспышка молний, перекидывая своё бытие из точки в точку быстрее, чем глаз успевает моргнуть, это походит уже не столько на воплощение, сколько на невероятно усиленную версию моей призрачной проекции. Я был всюду и нигде, я был ударом, который наносится прежде, чем поднимается рука. Тут главное чтобы эссенции света было достаточно в запасе.

Наивысшую же мощь эта форма приобретает именно в теле ложного аватара. Ведь именно в нём я мог черпать силу из своей паствы, оставаясь в практически неуязвимой форме, очень и очень долго. И не было, пожалуй, ничего более могущественного и более прекрасного, чем эта взаимная связь моих артефактов и навыков, которые объединяясь возвышали мою силу на совершенно иной уровень.

Но главное было не в том, что я мог пользоваться этим мечом, хотя и мечом этот артефакт был лишь номинально. Скорее, он являлся вместилищем могучей формы духа, сосудом, в котором дремал первородный гром. Рубить им тоже было можно, но только непонятно, зачем. Всё равно что разрубать дрова мечом высшего преата. Так вот, главное было в ином, я мог пользоваться им и в своей призрачной форме. Проклятию преатов не на что было воздействовать в этой бесплотной оболочке, ведь ни ядра тьмы, ни эссенции боли и страдания во мне там найти не удалось бы. В моей истончившейся сущности.

Но самое важное было даже не в этом. Самое важное заключалось в том, что это оружие, давая возможности куда выше, чем параметры, преодолевшие первый божественный предел, не вызывало никаких колебаний в пространстве. Тех самых колебаний, что сопровождали меня в теле демонического Бога, оповещая всех заинтересованных о прибытии могучего титана. А значит, можно было не беспокоиться об излишнем внимании со стороны Сионшо.

Впрочем, это не значило, что убивать или вырезать инсектоидов я буду особенно яростно. Уничтожение целых ульев с числом особей более миллиона душ могло иметь в итоге слишком негативные для меня последствия, и я об этом не забывал. Слишком много крови, пролитой разом, всегда привлекает чьи-то внимательные глаза, глаза, которые я предпочёл бы оставить закрытыми ещё на некоторое время.

То же самое касалось и мира гнолов. Где из-за спешки нормально поохотиться на отродий Бездны, столь необходимых мне для снятия проклятия Тхазара, так и не удалось. В гибнущем мире Артхол дожидаться, когда возмущение энергий достигнет такой силы, что покинуть его не удастся, я точно не желал. Мир этот трещал по швам, как старая ткань; небеса его покрывались паутиной разломов, и из этих разломов уже сочилось то, чему имени нет ни в одном языке смертных и там ситуация даже не располагала к применению Идентификации. Потому и охотой напоследок я заниматься не стал, слишком велик был риск остаться навечно похороненным под обломками умирающего мира, ведь со всем не факт что меня не забросило бы в такой план Бездны, что от туда и не выбраться в ближайшую пару тысяч лет. Вот и рванул я назад в еще целые врата, стоило только закончить ковку меча.

Что же касалось мира Ссшорс, то после небольшого отдыха моей армии, я намеревался всё же покинуть его, отправившись в мир мертвых Тесэр и наведаться к моим старым знакомым в город Халот Джэрем. Старый, проклятый Халот Джэрем. Думаю лич Горкх точно будет рад меня видеть. Уж он-то сделает мне достойную скидку. В конце концов, мы давно не виделись, а старая дружба, среди мёртвых и тех, ценится дороже золота.