Отчаливали до рассвета.

Небо едва посерело, туман стоял над водой, и в этом тумане Гнездо словно растворялось как мираж, которого никогда не существовало. Избы расплывались, причал таял, и только дозорная вышка на скале торчала, как последний зуб в старой челюсти.

На причале стояла Дарья и смотрела, как мужики отвязывают концы. Рядом Зоя, Пахом, Микула. Женщины с детьми уже сидели на ушкуях, среди тюков и мешков, укрытые шкурами от утренней сырости. Дети спали. Женщины не спали, но молчали, потому что прощаться с домом лучше молча.

Дубина стоял на корме ушкуя и смотрел на остров. Долго смотрел, не говоря ни слова. Потом отвернулся и сказал:

— Ну, пошли, ребята. В добрый путь.

Два корабля отвалили от причала. «Навь» первой, ушкуй за ней. Прошли бухту, горловину, вышли на воду. Гнездо осталось за поворотом, и когда последняя крыша скрылась за деревьями, с кораблей донёсся тихий всхлип, но Дарья негромко сказала:

— Хватит, девки. Не оглядывайтесь. Вперёд смотрите.

Я стоял на потеси и вёл «Навь» вниз по течению. Знакомые берега проплывали мимо.

— Кормчий, — Бурилом стоял на носу и смотрел вперёд. — Ты ведь не потащишь нас через Зубы?

— Я что, совсем рехнулся, Атаман? С такой осадкой через Зубы только похороны играть.

— С тобой никогда не знаешь, — Бурилом хмыкнул. — Ты иной раз такое выкинешь, что у меня седых волос прибавляется. Вон Волк не даст соврать.

— Верно, — буркнул Волк. — Я всегда готовлюсь к твоим вывертам.

— Через Зубы не пойдём, — повторил я. — Пойдём старицей, как после купца возвращались. Помнишь?

— Помню, — Бурилом кивнул. — Заросшая, кривая, коряги через одну. Но пройти можно.

— Пройти можно. Вход за поваленной ивой, если она ещё стоит.

Ива стояла. Вернее, почти лежала, как и прежде, перегородив горловину полузатопленным стволом. «Навь» обошла её, а за ивой открылась широкая и тихая старица, с тёмной стоячей водой и берегами, заросшими камышом.

Широкая-то широкая, но очень грязная. Я помнил это по прошлому разу, когда мы тащились тут возвращаясь после набега. С тех пор лучше не стало. Топляки торчали из воды, как зубы гнилого забора. Кусты свисали с берегов, и ветви волочились по воде, цепляясь за всё, что проходило мимо.

Места для кораблей хватало. Развернуться можно, вёслами махать можно, но идти на вёслах — мучение, потому что через каждые десять гребков приходилось останавливаться, обходить очередной топляк, протискиваться между полузатопленными стволами, отталкиваться вёслами от коряг. Ход получался рваный и дёрганый. Мужики, которые в прошлый раз тащились тут, помнили это и скрипели зубами.

— Кормчий, — крикнул Клещ, глядя на очередной топляк. — Опять эта каторга! Я в прошлый раз зарёкся сюда соваться!

— Зарёкся, а сунулся, — буркнул Бугай, вздёрнув весло, которое зацепилось за утопленную ветку.

— Потому что Кормчий другой дороги не знает!

— Другая дорога через Зубы, — заметил Волк. — Хочешь через Зубы?

— Нет. Не хочу. Но и тут подыхать не хочу.

На ушкуе было не легче. Гнус вёл его за «Навью». Мужики на вёслах ругались вполголоса, но ничего не поделаешь.

Промучившись некоторое время, я понял, что нужно что-нибудь срочно выдумать. Мы теряем время и силы, а ползём как черепахи.

Я смотрел на верхушки деревьев. Ветер шевелил кроны, и шевелил крепко, — наверху, над лесом, тянуло хорошо. А внизу, над водой, ветра почти не было, потому что берега и деревья загораживали. Но крыло на «Нави» стоит высоко, а так как мачта у нас высокая верхний угол аккурат ветерок то и зацепит… можно поробовать.

— Суши вёсла, — сказал я.

Мужики посмотрели на меня.

— Бес, Рыжий. Канат на корме, в бухте. Доставайте.

— Что задумал, Кормчий? — спросил Бурилом.

— Парус поставим. Крыло поймает ветер над деревьями. Внизу сопротивления почти нет, вода стоячая. Привяжем ушкуй к корме, «Навь» его потащит, а Гнус будет только рулить.

— А топляки?

— Топляки на мне. Буду обводить, Гнус за мной повторяет. Ход будет ровный, не то что эти рывки на вёслах. Гребцам передышка и дело пойдёт быстрее.

Бурилом посмотрел на верхушки деревьев, на мачту, прикинул.

— Пробуем, — кивнул он. — Хуже, чем на вёслах, не будет.

Канат привязали к корме «Нави», другой конец перекинули на ушкуй. Дубина принял и закрепил на носу.

— Гнус! — крикнул я. — Двадцать саженей между нами! На поворотах буду сбрасывать ход, чтобы не дёрнуло! Твоё дело — точь в точь за мной повторять!

— Понял, Кормчий!

— Крыло ставь!

Парус пополз вверх, прошёл мимо крон, и верхний край зацепил ветер. Ветер наполнил его сразу и «Навь» дёрнулась вперёд. Канат натянулся. Корму потянуло назад — тяжесть гружёного ушкуя легла на канат.

Мгновение «Навь» стояла, упираясь. Потом крыло нашло правильный угол, тяга пересилила, и оба корабля пошли вперёд. Медленно, но даже хорошо что медленно. Так мне легче будет принять решение, если что-то пойдёт не так.

— Идём! — крикнул Гнус. — Тянет!

— Ни хрена себе, — Клещ отложил весло и смотрел на канат. — Парус тянет оба корабля через эту кашу. Кормчий, как ты додумался?

— Ветер наверху сильнее, чем кажется, а внизу течения нет. Вот и тянет.

— А коряги?

— Коряги я обойду.

— А если канат…

— Клещ, — сказал Бес. — Положи весло и радуйся, что не гребёшь.

Клещ положил весло и стал радоваться.

Два корабля шли по старице, и «Навь» вела, обходя топляки и полузатопленные стволы, а ушкуй тянулся следом, повторяя каждый поворот. Гнус на корме пообвыкся и правил потесью спокойно, без суеты.

— Кормчий, — сказал Бурилом тихо. — Каждый раз думаю, что ты уже всё показал и каждый раз ошибаюсь.

— Нужда, Бурилом, она такая. Когда надо — придумаешь.

— Нужда у всех, Ярик. Придумываешь ты один.

Я промолчал и повёл караван дальше через старицу.

* * *

Первый день тянулся, как смола по дереву. «Навь» шла под крылом, ушкуй полз на канате. Ход был ровный, но медленный, потому что каждые сто саженей приходилось сбрасывать парус, обходить очередной топляк или полузатопленный ствол, и снова ставить, и снова ловить ветер, и снова тянуть. К вечеру прошли столько, сколько на чистой воде прошли бы за пятую часть дня.

Заночевали у берега, привязав оба корабля к старым ивам. Костров не разводили — Бурилом запретил, чтобы дым не поднимался над лесом. Ели всухомятку, вяленое мясо и сухари. Женщины на ушкуе кормили детей в темноте, а дети капризничали, потому что каша, приготовленная до отплытия, без огня — не каша, а холодное месиво, которое не хочется жевать.

— Дарья, ну хоть маленький костерок, — попросил кто-то из них.

— Атаман сказал — нельзя, значит, нельзя, — отрезала Дарья. — Жуй, что дают, и не ной. Вон мужики жуют, и ничего.

— Мужики привыкшие.

— А ты привыкай. Тут тебе не изба с печкой.

Гнус сидел на банке «Нави» рядом с Бесом и Рыжим, баюкал перевязанную руку и молчал. Потом сказал негромко:

— Чую я два дня, братцы, в этом болоте ковыряться будем, а на реке сейчас Глебовы шарятся и порядки свои наводят. Пока мы тут по корягам ползаем, они, может, уже и к нашей штанине подобрались.

— Не каркай, — буркнул Бес.

— Я не каркаю. Я считаю. Мы от рыбака узнали, что у Глеба десять лодок на воде. Значит, про нас уже знают. Голые мужики уже поди до своих добрались и рассказали.

— Голые мужики по бурелому босиком доберутся не раньше, чем через седмицу, — сказал Волк из темноты. Он лежал на корме, закинув руки за голову, и казался спокойным, но я знал, что Волк не спит и думает о том же, о чём думал Гнус. — Если вообще доберутся. Лес тут злой.

— А если их другой дозор подобрал? — не унимался Гнус. — Один из тех, что по реке ходят? Подобрали, расспросили, доложили. И Глеб уже знает, что на его воде ватага объявилась, которая мужиков раздевает и лодки топит.

— Гнус, — сказал Бурилом из темноты. — Я это всё понимаю не хуже тебя. Кормчий понимает, и Волк. Но старица — единственная дорога, чтобы не утопиться. Ползём, как можем.

— Я не спорю, Атаман. Я просто…

— Переживаешь. Все нервничают. Ложись и спи, завтра силы пригодятся.

Гнус замолчал и лёг, но я слышал, как он ещё долго ворочался.

* * *

Второй день был хуже первого.

Ветер стих к утру, и крыло повисло на мачте, как мокрая тряпка. Пришлось садиться на вёсла. «Навь» шла своим ходом, ушкуй отвязали от каната. Топляков стало больше, повороты круче. На одном из них ушкуй сел брюхом на затопленный ствол и застрял.

— Навались! — орал Гнус с кормы. — Раскачивай! Бабы, все на правый борт! Кренить будем!

Женщины перешли, ушкуй накренился, мы дёрнули, днище заскрежетало по дереву и соскользнуло. Пошли дальше.

К полудню Бурилом стал молчаливым и хмурым, что для Атамана означало крайнюю степень тревоги. Он сидел на носу и смотрел вперёд. Почти два дня мы тут карячимся на глухой воде, в стороне от всего, пока на реке передел и Глебовы обживаются. Каждый потерянный день может стоить жизни и ничего нельзя сделать, только ползти.

После полудня ветер вернулся. Я тут же скомандовал поставить крыло. Ушкуй снова привязали на буксир, и дело пошло ровнее, но время было потеряно, и вернуть его уже нельзя.

К середине второго дня деревья по берегам начали расступаться. Вода стала светлее, течение появилось, и я почувствовал Даром, как старица расширяется, углубляется и выпрямляется, уходя к устью.

— Скоро закончится каторга, — сказал я. — Выходим на русло.

— Наконец-то, — выдохнул Клещ.

Бурилом поднялся на носу и посмотрел вперёд. Лицо у него было серое от усталости и тревоги.

— Кормчий. Когда выйдем — не высовываемся. Встаём в устье и смотрим. Если на русле чисто — идём. Если нет — ждём.

— Понял, Атаман.

Старица сделала последний поворот, и впереди, за редкими деревьями, блеснула широкая вода. Вот мы и дошли.

Я остановил «Навь» в устье старицы, за деревьями, где нас не было видно с воды. Ушкуй встал за нами. Мужики замерли на банках и смотрели на русло.

Оно лежало вдалеке широкое и спокойное. После почти двух дней в зелёном тоннеле этот простор казался чужим.

— Тихо вроде, — сказал Клещ, вытягивая шею.

— Тихо — не значит пусто, — ответил Волк. — Сиди.

Течение несло мелкий мусор и ничего больше. Я уже хотел дать команду выходить, когда Бес поднял руку.

— Слышите?

Я прислушался и различил далёкий, ритмичный плеск.

— Ложись, — бросил Волк. Все пригнулись на банках, хотя под деревьями нас и так не было видно.

Плеск нарастал. Из-за нижней излучины показался парус. Потом вся посудина с пятью парами вёсел, которые мерно ходили вверх-вниз. На борту сидели мужики в кольчугах. На носу висел знакомый зелёный щит с чёрной полосой.

— Глебовы, — прошептал Бес.

Они шли вверх по течению. Дозорный на носу стоял и оглядывал берега.

— Сколько их? — шепнул Бурилом.

— Десять, может, двенадцать, — Волк считал по головам.

Лодья проходила мимо устья. Между нами было саженей сто. Деревья на берегу нас закрывали, но если дозорный повернёт голову чуть левее и вглядится в тень под ветвями…

Дозорный повернул голову. Посмотрел в нашу сторону. Я перестал дышать. Бес медленно положил руку на самострел.

Наконец, дозорный отвернулся и уселся на банку. Пронесло. Лодья прошла мимо и ушла вверх по течению. Вёсла мелькали всё дальше, пока не растворились за излучиной.

Мужики выдохнули. Кто-то на ушкуе тихо выругался.

— Вот тебе и тихо, — сказал Клещ.

— Патруль, — Волк смотрел вслед ушедшей лодье. — Они уже тут как у себя дома ходят.

— Атаман, — подал голос Дубина с ушкуя. — Может, темноты дождёмся? Ночью не заметят.

— Ночи ждать полдня, — Бурилом покачал головой. — Мы и так время потеряли на старице. Пока этот дозор ушёл вверх, нам нужно проскочить вниз до штанины. Если повезёт, разойдёмся и не встретимся.

— А если не повезёт? — спросил Волк.

— Если не повезёт — у нас самострелы. Отобьёмся. Но лучше не встречаться, потому что с бабами и детьми на борту драка — последнее дело.

— Кормчий, — Бурилом повернулся ко мне. — Сколько до штанины?

— На стрежне течение быстрое. Если ветер поможет, до входа в штанину дойдём к вечеру.

— Идём, — решил Бурилом. — Выходим на стрежень. Мужики, вёсла наготове.

— Крыло ставь! Бык поднимай! Носовой тоже! — скомандовал я громким шёпотом.

Мужики рванули оттяжки. Косой парус пополз вверх и наполнился. Следом развернулся бык, который ловил попутный ветер всей своей широкой грудью. «Навь» рванулась из устья старицы на открытую воду так, что буксирный канат натянулся и загудел, волоча ушкуй как на привязи.

— Гнус! — крикнул я. — Держишь корму! Нос на мою потесь, как в прошлый раз!

— Держу, Кормчий! — донеслось с ушкуя. Гнус стоял на потеси и по голосу я слышал, что он уже не боится. За время в старице, когда ушкуй шёл на буксире и нужно было только рулить, Гнус привык к обводам и кораблю.

Течение подхватило оба корабля и понесло вниз. Ветер дул в корму, бык раздулся пузырём, крыло тянуло. «Навь» летела по стрежню так, что вода шипела под днищем. Ушкуй на канате шёл следом, и Гнус правил ровно, держа нос точно на мою корму.

Бурилом стоял на носу и смотрел вперёд. Волк рядом, с самострелом на коленях. Бес и Рыжий на ближних банках, оружие под рукой. Мужики сидели готовые к чему угодно.

Но река была пустая. Солнце перевалило за полдень, ветер тянул ровно, и мы летели вниз по открытому руслу.

* * *

До штанины на Прорву оставалось совсем немного, когда русло сделало резкий поворот.

Я вёл «Навь» по внутренней стороне излучины, где течение шло ровнее. Ветер бил в корму, раздувая паруса.

Мы вылетели из-за поворота и я увидел две княжеские лодьи, которые стояли поперёк реки, перегородив стрежень. Между лодьями суетились мужики на мелких лодках, вытягивая из воды толстый канат, чтобы связать корабли и закрыть проход.

Свободный зазор ещё оставался, саженей пятнадцать чистой воды, но мужики яростно гребли навстречу друг другу, стягивая петлю.

— Вот же погань, — выдохнул Волк.

На ближней лодье заорал дозорный. Дружинники побросали работу, похватали щиты и луки.

— Табань!!! — заорал Бурилом, срывая голос. — Вёсла на воду!!! Разворот!!!

Я смотрел на заставу и понимал, что не успеем мы уйти, да и уходить нельзя.