— Табань!!! Разворот!!!

Голос Бурилома сорвался на хрип, мужики рванули вёсла кто куда. На кораблях завизжали женщины, заплакали дети. Гнус на потеси орал что-то.

Течение несло оба корабля вперёд и ладьи с зелёными щитами росли впереди так быстро, что казалось — не мы летим на них, а они летят на нас.

Моя голова работала быстро как никогда. Развернуться нельзя. На такой скорости течение подхватит борт, поставит оба корабля поперёк русла, и лучники на ладьях получат мишень, по которой не промахнётся даже слепой. А на палубах сидят женщины с детьми и прикрыть их нечем.

Уйти назад тоже нельзя, потому что если мы каким-то чудом выгребем против стрежня, зазор закроют, поставят запань и река будет перекрыта навсегда, и Хлынов останется за этой стеной. Чтобы до него добраться придется бросать корабли, почти весь скарб и идти пешком по лесу, где такой обоз просто лёгкая добыча.

Назад — медленная гибель. Вперёд — быстрая. Или жизнь, если хватит наглости и везения.

— Прямой курс держим! — заорал я, и голос мой перекрыл весь шум на воде. — Идём на таран! Всем лечь на настил между мешков! Щиты на нос! Самострелы к бою!

На палубе повисло то страшное мгновение тишины, которое бывает, когда человек слышит приказ и не верит, что это по-настоящему. Бойцы вытаращились на меня в немом изумлении.

— Слыхали Кормчего⁈ — Волк рявкнул, не дав тишине продержаться и вздох — Щиты на нос!!! Бабам лечь!!! Шевелись, пока живые!!!

Волк не думал и не оглядывался на Бурилома. Он просто сделал то, что делает хороший десятник, когда кормчий отдаёт приказ на воде, — повторил, подкрепив авторитетом, и ватага подчинилась его голосу моментально.

Клещ и Бугай подхватили щиты и побежали на нос, вывешивая их на планширь. Помогут они или нет я не знаю, но пусть примут на себя удар, а там посмотрим. Бес с Рыжим схватили самострелы за ними остальные ватажники. Они бросились их заряжать и занимать места вдоль борта.

Женщины с визгом повалились на палубу между тюками, заползая под мешки, под свёрнутые шкуры, прижимая к себе детей и закрывая им головы руками. Какая-то девчонка заревела в голос, и мать зажала ей рот ладонью, потому что сейчас любой звук — лишний.

Бурилом стоял на носу и смотрел на меня. Лицо его было белое, челюсть стиснута. Я видел, как внутри него сцепились гордость и разум. Борьба длилась один вздох, не больше, но разум победил.

— Слушать Кормчего!!! — заревел Бурилом, и рёв его прокатился по обоим кораблям. — Делай, что говорит!!!

На вражеских ладьях тоже кричали. Гридни видели, что мы не разворачиваемся и два гружёных корабля на полном ходу летят прямо на них. От этого зрелища у кого-то сдали нервы, потому что с правой ладьи мужик сиганул за борт, а за ним второй. Командир на корме орал, размахивая руками — пытаясь удержать остальных.

— Канат отцепляй! — крикнул я. — Ушкуй отвязывай!

Бес рубанул топором по толстой верёвке. Она лопнула, и ушкуй, освобождённый от привязи, пошёл своим ходом.

— Гнус! — крикнул я ошалевшему другу. — Как ударим — бери левее! В корму мне не лезь!

— Понял! — донеслось с ушкуя. В голосе Гнуса слышался страх, но вел он корабль крепко, потому что трусы на потеси не стоят, а Гнус, при всей своей болтовне, трусом не был.

С ладей полетели первые стрелы. Одна воткнулась в воду справа, подняв фонтанчик. Вторая прошла над головами со злым свистом. Третья ударила в щит на носу и осталась торчать. Враги мажут, потому что мы летим слишком быстро. Стрелять по цели, которая несётся прямо на тебя, — не то же самое, что бить по стоячей мишени.

Одна из маленьких лодок, на которой тянули верёвки, оказалась прямо на пути. Мужики на ней бросили канат и кинулись грести в сторону, но уйти они не успели. В последний момент прыгнули в разные стороны и нос «Нави» с хрустом ударил по лодчонке. Она с громким треском разлетелась на куски.

До столкновения осталось немного. Я чуть довернул корабль и заорал:

— По левой ладье! Самострелы, бей!

Бойцы слаженно дали залп по лучникам, которые целились в нас с палубы. Хлестко щёлкнуло и лучники на левой ладье посыпались на палубу и в воду, а оставшиеся попрятались за щитами.

Правая ладья заслонила горизонт. Зелёные щиты на планшире блестели в закатном солнце, а за щитами метались лица дружинников, перекошенные ужасом.

Считанные сажени открытой воды стремительно исчезали. Вражеские дружинники, которые со страху не прыгнули за борт, вцепились в планширь.

Дощатый борт заслонил небо. В последний миг я навалился грудью на потесь и дёрнул руль до упора.

«Навь» вильнула. Нос ушёл влево, мгновение… и форштевень с хрустом ударил по касательной во вражеский борт.

Что-то громко хрустнуло, затрещало. Вывешенные на нашем носу щиты мгновенно разлетелись в щепу. Чудовищный рывок швырнул меня животом на рукоять потеси. Мужиков смело с банок на настил. На палубе истошно завизжали бабы.

Но наш корабль выдержал. Инерция перегруженной «Нави» сработала как гигантский таран. Правую лодью с диким скрежетом отшвырнуло в сторону. Княжьи дружинники посыпались на палубу. Наш правый борт с жутким звуком проскрежетал по чужому планширю, в щепки ломая выставленные вёсла и сметая щиты, и оттолкнул корабль.

От удара «Навь» резко потеряла ход.

И в этот миг слева по чистой воде проскочил старый ушкуй с убранными вёслами. Гнус, орущий ругательства, чудом увёл тяжелое судно от столкновения с нашей кормой, впритирку проскользнув в образовавшуюся брешь.

— Канат на нос ушкуя! — заорал я во всю мощь.

Бес подскочил с палубы и швырнул конец. Летящая верёвка ударилась о палубу ушкуя. Дубина подхватили накинул на форштевень. «Навь» пошла вреред, корпус дёрнулся, с хрустом натягивая спасительный канат.

Сзади закричали. Очухавшиеся враги на левом корабле попытались поднять луки.

— Бей!!!

Наши бойцы повскакивали с мест и дали залп в упор. Болты снесли двух лучников, остальные в ужасе попадали обратно.

Стрежень и ветер тащили нас прочь. Смертельная застава стремительно отдалялась. Одинокая вражеская стрела бессильно клюнула воду далеко за кормой. Вскоре лесистый поворот закрыл нас плотной стеной, отрезая чужие крики.

Мы прорвались.

Наступило мгновение тишины, когда ещё не верится что получилось.

Потом палубу «Нави» разорвало криком. Мужики повскакивали с банок и орали, потрясая оружием. Клещ схватил Бугая за плечи и тряс. Оба ржали, как безумные. Лыко колотил веслом по борту и выл что-то нечленораздельное. На ушкуе за кормой творилось то же самое — мужики вопили, женщины плакали, дети визжали от восторга. Гнус на потеси орал громче всех, потому что Гнус всегда орал громче всех, а сейчас у него был повод.

Волк подлетел ко мне. Схватил за плечи и тряхнул так, что голова мотнулась.

— Ах ты везучий сукин сын! — заорал он мне в лицо. Глаза у него горели тем бешеным весельем, которое бывает у Волка только после боя. — Ты это видел⁈ Ты видел, как они посыпались⁈ Кормчий, ты больной на всю голову, и я тебя за это уважаю!

— Волк, отпусти, — сказал я. — Плечи оторвёшь.

— Плечи! У тебя плечи из железа, как и башка! — Волк тряхнул ещё раз и отпустил, потом развернулся к мужикам, и заорал: — Ватага! Видали⁈ Вот так мы ходим! На таран, через запань, и хрен кто нас остановит!

Мужики взревели в ответ. Бес стоял у борта, и лицо у него было отрешённое, но улыбка светилась от уха до уха и руки тряслись от адреналина. Рыжий стоял рядом и улыбался, проверяя самострел.

С ушкуя донёсся голос Гнуса:

— Ярик! Ярик, ты живой⁈

— Живой!

— А я⁈

— И ты живой, Гнус!

— Точно⁈ Потому что мне кажется, я помер и просто ещё не заметил!

На обоих кораблях заржали. Смех этот был рваный, истеричный, такой бывает, когда смеёшься не потому что смешно, а потому что живой, и это само по себе настолько смешно, что остановиться невозможно.

Я стоял на потеси и медленно переводил дыхание. Грудь болела от удара о потесь, но я не морщился, потому что мужики смотрели и Зоя тоже смотрела и улыбалась.

Течение несло нас вниз. Запань осталась далеко за кормой, за поворотом. Вокруг была чистая вода.

Мужики понемногу успокаивались. Крики перешли в разговоры, разговоры — в гомон.

— Ты видел, как он потесь дёрнул⁈ — Клещ тряс Лыко за рукав. — В последний миг! Я думал — всё, лоб в лоб пойдём, уже батьку покойного вспоминать начал! А он раз — и по краешку! Как ножом по кости!

— А как ладью-то отшвырнуло! — Лыко размахивал руками. — Крутанулась, как щепка! Мужики с неё попадали, как горох!

— А Гнус! Гнус на ушкуе довернул и проскочил! Одной рукой!

— Гнус — красавец! Не ожидал от балабола!

— Балабол, а корабль довёл!

На ушкуе сзади тоже гомонили. Гнус рассказывал, как он довернул потесь. Рассказ этот с каждым разом обрастал подробностями. Через десяток пересказов Гнус, наверное, будет утверждать, что управлял ушкуем зубами, а не рукой.

Только Бурилом молчал.

Атаман сидел на носу «Нави», на том самом месте, где стоял, когда кричал «табань». Сидел неподвижно, опустив руки на колени, и смотрел на воду. Лицо у него было хмурое. Атмаман явно думал о чем-то тяжелом.

Волк, проходя мимо, посмотрел на Атамана и не стал подходить. Бес тоже посмотрел и отвернулся. Мужики, один за другим, замечали, что Бурилом молчит, и гомон на палубе постепенно стихал. Молчание Атамана после такого боя давило на всех.

Я знал, о чём он думает. Он думает о том, что произошло на палубе, когда он крикнул «табань», а я крикнул «на таран». Ватага послушала меня, а не его и Волк подхватил мой приказ, а не его. Его власть только что дала трещину.

Бурилом не глуп. Он понимает, что я был прав. Разворот погубил бы всех. Но понимать — одно, а принять — другое. Атаман сидел на носу и принимал, потому что лёгких решений на реке не бывает.

Течение несло нас к штанине, а впереди ждал Хлынов.

* * *

В штанину вошли еще засветло, и на душе полегчало, потому что штанина — это своя вода.

Ветер дул попутный, течение помогало, и корабли шли ходко. Мужики отдыхали на банках, женщины мазали синяки и ссадины всем кто их получил. На палубе стоял тот спокойный гомон, который бывает после пережитого страха, когда опасность позади и можно дышать.

Гнус перебрался с ушкуя на «Навь», оставив потесь Дубине. Подсел ко мне на корму и завёлся, потому что Гнус не мог молчать долго. Ему срочно нужно было обсудить со мной хоть что — нибудь.

— Ярик, а лесные-то узнают что мы пойдём, как думаешь? Мы ж мимо пойдём. Корч нас не встретит?

— Может, и встретит. У них дозоры по всей Прорве стоят.

— Хорошие мужики, лесные. Помнишь, как мы сомов глушили? Корч тогда на берегу стоял с таким лицом, будто ему Навьи пляску устроили. А Жила потом у костра рассказывал, как он одного сома за хвост тянул, и с каждым разом сом у него длиннее становился. К утру там уже не сом был, а змей.

— Жила всегда привирает.

— Жила не привирает, а украшает. Это разные вещи. Без Жилы у костра скучно, а со мной и с Жилой — праздник. Мы бы с ним вдвоём такие истории сочинили, что внуки бы слушали.

— Бес бы вас обоих утопил.

— Бес не ценит хорошую былину, — Гнус вздохнул. — Ему бы всё коротко да по делу. Скучный человек. Надёжный, но скучный.

Бес, сидевший через банку, даже не обернулся. Только хмыкнул.

Прорва встретила нас знакомым шумом.

Когда мы протискивались через наш ход, на берегу показался человек. Я узнал Корча по фигуре раньше, чем разглядел лицо. Он стоял, опираясь на рогатину, как стоит старый хозяин на пороге своего дома, глядя на гостей.

Рядом с ним приплясывал Сорока.

— Корч! — крикнул я с потеси.

— Кормчий, Атаман, — Корч кивнул. Он стоял и смотрел, как два корабля проходят мимо. — Назад идёте. С народом.

— Назад. Прорвались.

— Вижу. Борт ободран. Дрались?

— Дрались, Корч. На русле запань ставят. Княжьи, из Залесска. Мы через неё тараном прошли.

Корч помолчал, разглядывая содранный борт «Нави», торчащие из носа обломки щитов, усталые лица мужиков на банках. Потом посмотрел на ушкуй за кормой, на баб и детей на его палубе.

— Своих везёте.

— Своих. Всё Гнездо забрали. Идём в Хлынов.

— Хлынов, — Корч попробовал слово. — Это новое место ваше? На излучине?

— Оно. Сорока тебе рассказывал?

— Рассказывал. Говорит, обрывы, родник, перешеек. Крепкое место.

— Крепкое. Заходи в гости, Корч. Покажу.

— Может, и зайду. Когда обживётесь.

Сорока помахал нам рукой. Гнус помахал в ответ обеими руками, забыв про перевязанную, и тут же скривился от боли.

— Сорока! — крикнул он. — Жиле привет передай! Скажи, что Гнус теперь корабль водит! Одной рукой! Пусть попробует переплюнуть!

— Передам! — Сорока заржал. — Жила не поверит!

— Пусть не верит! Я ему лично расскажу, когда приплыву!

— Ты ему расскажешь, он тебе расскажет, и вы оба будете врать до утра, — сказал Бес, не оборачиваясь.

— Мы не врём. Мы украшаем.

Прорва осталась за кормой. Штанина снова приняла нас, и дальше был знакомый путь — излучины, мысы, обратки, которые я уже знал наизусть. Солнце падало за горизонт. Ветер слабел, пришлось садиться на вёсла. Мужики гребли молча, потому что устали за день так, что даже Гнус замолчал.

К Хлынову подошли поздно. Мыс выступил из темноты знакомым силуэтом, обрывы чернели на фоне закатного неба, и наверху, на плато, мерцали огни костров.

— Дома, — тихо сказал Гнус.

Корабли ткнулись в песок. На берегу уже ждал Радим с мужиками — услышали вёсла, вышли встречать.

— Все целые? — спросил Радим, оглядывая нас.

— Все, — ответил Бурилом.

Мужики полезли на берег. Женщинам помогали выбраться, детей передавали на руках. Дарья ступила на песок, огляделась в сумерках, посмотрела на обрыв наверху, на огни костров. Повернулась к Зое.

— Ну, дочка. Вот и приехали.

Зоя стояла на берегу и смотрела вверх, на мыс. Лицо у неё в отсвете далёких костров было серьёзное.

— Красиво тут, — сказала она.

— Красиво, — согласилась Дарья. — А завтра будет тяжело. Пойдём наверх, девки, устраиваться.

Женщины с детьми потянулись по тропе на плато. Мужики помогали, несли тюки, вели за руку стариков. Наверху их встретили Мироновы люди.

На берегу остались только ватажники. Они стояли у кораблей и ждали, потому что чувствовали — что-то будет.

Бурилом обвёл взглядом каждого. От этого взгляда мужики притихли.

— Ватага, — сказал Бурилом. — Все остаёмся. Разговор будет.

Он помолчал.

— В круг.