Горлышко я узнал по Дару раньше, чем увидел глазами. Знакомое дно и камни, узкий проход между двумя каменными зубами, торчащими из воды. Мы почти дома.

На скале над проходом стоял дозорный. Он увидел знакомые паруса и обводы, которые ни с чем не спутаешь, и схватил колотушку. Звонкий удар металлического била разнёсся над водой и ушёл к острову.

— Мужики-и! — заорал дозорный. — Вернулись! С возвращением, братцы! Мы заждались вас! Как вышло⁈

— Очень хорошо, Морось! — заорал Волк. — Все расскажем!

Мы шли, и я думал о том, что Дарья сейчас услышала било, отставила котёл и вытерла руки о передник, а Дубина бросил свою вечную строгальню. Микула, наверное, выскочил из кузни, а Зоя уже стоит на причале, смотрит на воду и ждёт.

«Навь» обогнула последний мыс, и остров открылся. На причале уже стояла вся толпа. Мужики радостно скалились, женщины махали, а детвора верещала и носилась по берегу.

— Э-гегей! — заорал Гнус. — Не ждали нас⁈

— Ах тыж, рыжий паразит! — крикнула Дарья. — Ждали, ещё как ждали!

Я бросил канат. Дубина поймал, захлестнул на столб и посмотрел на Бурилома.

— Живой, Атаман.

— Живой, Игнат. И ребята все целые, ни одного не потеряли.

Дубина кивнул и расплылся в радостной улыбке.

— Долго ходили. Старого ворчуна где потеряли? Да и половины мужиков нету.

— Мужики на новом месте обживаются. Мы за вами вернулись, — Бурилом соскочил на настил и хлопнул Дубину по плечу.

Мужики полезли через борт на причал, и началось то, что всегда бывает, когда свои возвращаются к своим. Люди обнимались, делились рассказами и радовались встрече.

Микула подошёл ко мне, оглядел с ног до головы, задержался взглядом на куяке, который сам мне сшил.

— Куяк мой как? Держит?

— Держит, Микула. Копьем меня ткнули даже не пробило.

— Ещё бы пробило. Я его из двойной кожи шил, с пластинами. Для того и делал, чтобы держал.

— Слушай, Микула, мы с похода железа привезли столько, что тебе надолго хватит. Не сюда, правда, а на новое место, там лежит. Степные сабли, кольчуги, шлемы. И с обормотов одних по дороге добра хорошо так сняли.

— Что за обормоты? — нахмурился Микула.

— Атаман расскажет. Там дело серьёзное, Микула. Потому и торопимся.

Пахом протиснулся между мужиками и тронул меня за рукав.

— Кормчий, а горшки мои как? Все целые дошли?

— Все дошли, Пахом. Ни один не треснул. И все пригодились.

— Правда? Все использовали?

— До последнего.

Пахом расцвёл. То, что его работа не подвела, было для него важнее любого серебра.

— Мне бы новую глину показать тебе, Кормчий. Нашёл тут, на северном берегу. Белая, жирная, стенки из неё тоньше можно делать.

— Придётся искать новую уже на новом месте, Пахом. Снимаемся не сегодня — завтра.

Дарья вышла из-за мужиков, как всегда — прямая, неторопливая, с охапкой чистых рушников в руках. Подошла к Бурилому первому, протянула. Атаман взял, утёр лицо.

— Благодарствую, Дарья.

— На здоровье, Атаман. Похудел. Кормили вас там или на подножном корму жили?

— Кормили, Дарья, но не так, как ты.

— Ещё бы так. Так, как я, никто на этой реке не кормит.

Волку подала следом. Тот кивнул молча, утёрся.

Гнус, стоявший третьим, расплылся в улыбке и шагнул к ней, раскинув руки для объятия.

— Дарья! Свет мой! Соскучился, как собака! Дай обниму!

Дарья посмотрела на него сверху вниз, оценила перевязанную руку, грязную рубаху, чумазое лицо и выставила вперёд ладонь.

— Стой, где стоишь. В прошлый раз ты ко мне лез чёрный, как печной бес, а теперь лезешь бурый, как кабан из лужи. Рушник дам. Обнимать не дам. Сначала в баню.

— Дарья, я ранен! Мне сочувствие положено!

— Сочувствие тебе положено, когда помоешься, а пока от тебя конским навозом несёт за три сажени. На, держи, — она сунула ему рушник. — И не вздумай им сморкаться.

— Она меня не любит, — Гнус обернулся к Бесу. — Видишь? Мужик с похода пришёл, руку ему порезали, под мертвяком лежал, а она мне рушником в рожу тычет и в баню гонит.

— Она тебя любит, — сказал Бес, забирая свой рушник у Дарьи. — Просто выражает это через половник.

— Через половник я тебе, Бес, тоже выражу, если не помоешься, — Дарья посмотрела на него. — Ты не лучше пахнешь.

— Я пахну потом и рекой, Дарья. Это честный запах.

— Честный, — Дарья хмыкнула. — Иди, честный, утрись вон.

Ко мне она подошла после Беса. Остановилась, посмотрела, и подала рушник иначе, чем остальным. Протянула на двух руках с поклоном и глядя в глаза.

— С возвращением, Кормчий.

— Благодарю, Дарья.

— Ты мне мужиков вернул целыми. Всех до единого. За это отдельная благодарность. Вечером накормлю, как полагается. А пока утрись и отдышись, на тебе лица нет.

— Лицо на месте, Дарья. Просто устал.

— Устал, — она покачала головой. — Вы все устали, а признаёте это, только когда падаете. Мужики.

Она повернулась и передала женщинам, чтобы раздавали остальные рушники, а я стоял с чистым льном в руках, который пах ромашкой, и прижимал его к лицу. После недели крови, дыма и навоза этот запах был как глоток родниковой воды для человека, который шёл по пустыне.

За Дарьей, чуть в стороне стояла Зоя и смотрела на меня. По тому как она держала руки, я понял, что эту неделю ей было страшнее, чем мне.

Мы посмотрели друг на друга на мгновение, не больше, но в этом мгновении уместилось всё — и неделя ожидания, и страх, и облегчение, и то, для чего слов не придумали.

Я кивнул ей. Она ответила слабой, сдержанной улыбкой, но в глазах плескалось столько затаённого тепла, что у меня на миг защемило в груди. Гнус, конечно же, это заметил. Для дурака он всегда был слишком глазастым. Он ткнул Беса локтем в бок и хихикнул. Бес только хмыкнул и, не глядя, отвесил балагуру увесистый подзатыльник, отчего тот обиженно засопел и потёр затылок.

— Ватага! — раскатистый рык Бурилома ударил по ушам, перекрывая шум реки и скрип снастей.

Атаман забрался на полено, возвышаясь над толпой. Берег мгновенно стих. Люди только сейчас начали в полной мере осознавать, откуда мы пришли.

Бурилом обвёл притихшее Гнездо горящим взглядом.

— Слушайте, что скажу! Мы прошли Прорву!

Над берегом повисла такая мёртвая тишина, что стало слышно, как плещется вода под килями. Ватажники вытаращились на Атамана, боясь даже вздохнуть. Пройти Чёртову Прорву — это не поле перейти. Никому не удавалось вырваться оттуда живым, а мы стояли здесь.

— И мы там не одни были! — продолжил Бурилом. — Лесных встретили! Крепкие люди, соседушки наши будущие. Вместе с ними мы реку чистили. Тридцать Сомов на берег вытянули! Тридцать тварей, что годами людей жрали!

Толпа ахнула. По рядам прокатился шепоток, кто-то торопливо сотворил обережный знак. Гнус гордо выпятил грудь, всем своим видом подтверждая каждое слово.

— Но мы на этом не встали! — голос Атамана набирал силу. — Пошли на юг, за Прорву! И взяли бусурманский караван! Сундук серебра, масло, заморские специи, шёлк!

Мужики на берегу жадно загудели.

— И новых людей мы с собой забрали! — в его голосе зазвенела сталь. — Больше двадцати душ рабов с вёсел сняли! Теперь они вольные!

Гудение переросло восторженный рёв, но Бурилом снова вскинул обе руки, требуя тишины. И когда берег замер, выдал главное:

— Два корабля ещё взяли. Пошли место искать для нового дома… и на степной разъезд налетели. Двести сабель было.

Женщины испуганно охнули, кто-то в страхе прикрыл рот рукой. Двести степняков — это верная смерть для любой речной вольницы. Бурилом выдержал паузу и хищно оскалился.

— Мы их всех положили. Все двести псов остались лежать на земле. Мы отбили у них полон — под сотню душ, которых они в степь волокли. Теперь нас — почти две сотни душ!

Взрыв, последовавший за этими словами, оглушил. Люди орали, потому что такой поход, если вдуматься, в летописи записывать надо.

Бурилом переждал бурю.

— Место мы нашли, ватага, — голос его стал тише. — На высоком яру, на излучине. Обрывы с трёх сторон, чистый родник, чёрная земля да строевой лес. Мы уходим туда. И зовётся это место — Хлынов.

— Хлынов? — переспросил Дубина, пробуя незнакомое слово на вкус. Плотник стоял в первых рядах.

— Кормчий так назвал, — Бурилом кивнул в мою сторону. — Говорит, так звался в старину город вольных речников, который ни перед кем шапку не ломал.

Дубина пожевал губами, обвёл взглядом бойцов.

— Хлынов… Крепко звучит. Как обухом по дубу. Лучше, чем Гнездо.

Дарья выступила вперёд. Лицо у неё было строгое, но глаза подозрительно блестели.

— Когда уходим, Атаман?

— Завтра на рассвете.

Дарья посмотрела на Бурилома. Потом обвела прощальным взглядом причал, крыши изб, утоптанную землю Гнезда, которое они вместе обживали. Завтра всё это придётся оставить лесу.

— Девки, тесто ставьте! — тут же распорядилась она. — Лепёшек напечём, рыбы нажарим. Мужики с похода, их кормить надо по-человечески, а не сухарями! Зоя, брагу тащи!

Бурилом нахмурился.

— Дарья.

— Что, Атаман?

— Это что за пир ты собралась устроить?

— Мужики с похода пришли, Атаман. Полагается встретить, накормить, напоить. Обычай.

— Обычай подождёт, — Бурилом подошёл ближе и заговорил. — Брагу убрать. Тесто не ставить. Поели по-быстрому, чем есть, и собираться. Нам тут задерживаться нельзя.

Дарья выпрямилась, и глаза у неё стали жёсткими.

— Атаман, ты только что сказал — завтра на рассвете. У нас целый вечер и ночь. Мужиков покормить…

— Дарья, послушай меня, — Бурилом оглянулся, убедился, что дети далеко, и заговорил ещё тише. — На реке передел. Пока мы по степи воевали, князь Глеб из Залесска спустил своих псов вниз по течению. Изяславу флот сожгли, он без кораблей, и Глеб полез на пустое место. Его дружинники уже на воде. Мы по дороге сюда пятерых встретили, раздели и искупали. Но это мелочь, дозорные. Выше по реке ходит их десятник с тремя лодками, а за ним основные силы. Они шарятся по протокам, суют нос в каждую щель, обкладывают всех мытом. Если найдут Гнездо…

Он не договорил, но и не нужно было. Дарья посмотрела на него, и лицо у неё изменилось. Она, наконец, поняла, что времени нет. Совсем.

— Поняла, Атаман. Теперь поняла, — сказала она. — Брагу убираю.

Она повернулась к женщинам. Те уже слышали, и по их лицам было видно, что праздник кончился, не начавшись.

— Всё, девки. Праздновать не будем. Похлёбку варите из того, что есть, быстро поели и за работу. Котлы чистим и грузим. Кто хныкать начнёт — половником огрею.

Никто не хныкал. Женщины в Гнезде были из тех, кто привык к тому, что жизнь может перевернуться в одно мгновение. И если она переворачивается, нужно не плакать, а хвататься за узлы.

— Дубина! — крикнул Бурилом. — Игнат, ко мне!

Дубина подошёл, мрачный и насупленный, потому что уже догадывался, к чему дело.

— Что за Глеб, Атаман? Ты при народе не договорил.

— Князь из Залесска. Пока Изяслав силён был, сидел тихо, а теперь Изяславу флот спалили, и Глеб решил, что река его. Пустил дружинников вниз, они обкладывают всех данью. Рыбаков трясут, купцов.

— А мы им что? — спросил Дубина. — Мы ж в протоке, в стороне от русла. Нас тут отродясь никто не находил.

— Пока не находил, Игнат. Нам тут оставаться нельзя. Бойцов мало. если зажмут — не отобьёмся.

— Понял, — Дубина стиснул топорище. — Значит, сейчас собираемся и чтоб к утру всё было готово.

— Вот так, Игнат. Вот так.

Дубина развернулся и пошёл к избам.

— Мужики! — загремел его голос. — Хватит ряшки скалить! Из изб тащите всё — инструмент, железо, припасы! Сначала самое важное, потом все остальное, что уместится. Шевелитесь, мужики!

Гнездо преобразилось. Из изб поволокли тюки, свёрнутые шкуры, связки инструмента. Микула со своим подмастерьем выносил из кузни все что мог. Мы с парнями ему помогали. Напоследок он грустно посмотрел на кузню.

— Новую поставим, Микула, — сказал я, проходя мимо. — На новом месте камня хватает.

— Поставим, — Микула вздохнул. — Но эту жалко.

Пахом уже отволок свой гончарный круг и нехитрые пожитки.

Работали до темноты. Потом при факелах. Таскали и грузили. Старый ушкуй и «Навь» принимали тюк за тюком. Палубы обрастали грузом, и корабли садились все глубже в воду.

К полуночи Гнездо опустело. Избы-то стояли, но жизнь из него вытекла, как вытекает вода из опрокинутого ковша. Осталась скорлупа. Стены без людей.

* * *

Среди суеты и беготни я улучил момент.

Мостки на дальнем конце острова стояли пустые — сюда никто не ходил, потому что тут не было ни причала, ни лодок, только старые доски над водой, заросшие мхом, и ивы, свесившие ветви до самой воды. Тихое место, скрытое от глаз. Мы с Зоей знали о нём, потому что находить такие места — это то, чему учишься первым делом, когда живёшь среди толпы на острове и хочешь побыть вдвоём.

Она пришла через пару мгновений после меня. Села рядом, свесив ноги над водой, и мы мгновение сидели молча. Слушали, как плещется вода под мостками и как далеко, у причала, Дубина орёт на мужиков.

Потом Зоя придвинулась ближе, и я обнял её, а она уткнулась лицом мне в плечо. Мы сидели так, и ничего не говорили, потому что после недели, когда каждую ночь засыпаешь с мыслью «увижу ли», молчание говорит лучше слов.

— Я боялась, — сказала она наконец. — Каждый день боялась. Било молчит, вестей нет. Дарья ходит с каменным лицом, виду не подаёт, а я видела, как у неё руки трясутся, когда она думает, что никто не смотрит.

— Всё обошлось, Зоя. Все живые вернулись.

— Я каждый вечер выходила на причал и стояла, слушала воду. Думала, может, услышу вёсла. Не слышала. Только ветер да лягушки.

Я прижал её крепче. Тёмная коса пахла дымом и хлебом.

— Расскажи, — попросила она, подняв голову. — Что там было. Только по-настоящему, а не как Бурилом.

— По-настоящему?

— По-настоящему. Для меня расскажи.

Я рассказал про степной лагерь и загон с людьми в колодках. Про стену из щитов, которую мы строили в овраге, и про то, как Щукарь ворчал на каждый гвоздь. Про ночь перед боем, когда каждый думал о своём.

Про Гнуса. Как он вызвался идти к табуну один, потому что посчитал и понял, что он нужнее там, чем за стеной.

— Он герой, — сказала Зоя тихо.

— Он Гнус, — ответил я. — Герой, балагур и зануда в одном лице. Но да, в ту ночь он сделал больше, чем вся ватага.

— А ты?

— А я стоял за стеной и кидал горшки. Ничего особенного.

Зоя отстранилась и посмотрела на меня. В её синих глазах было то выражение, от которого мне всегда делалось тепло на душе.

— Дарья говорит, что без тебя они бы все погибли, — сказала Зоя. — И мужики то же говорят. Даже Дубина, а ты знаешь, каково ему хорошее слово из себя вытянуть.

— Дубина преувеличивает.

— Дубина никогда не преувеличивает. Он скорее недоскажет, чем прибавит. Если Дубина сказал, что ты их вытащил, значит, ты их вытащил.

Я промолчал, потому что спорить с Зоей было бесполезно.

Она снова прижалась ко мне и некоторое время молчала, глядя на воду.

— Мне жалко Гнездо, Ярик. Я знаю, что надо уходить, и я пойду, но мне жалко. Тут был дом. Мы занавески повесили из того холста, который ты привёз. И ленты мои, шёлковые, помнишь? Я их к окну привязала, они на ветру так красиво шевелились.

— Ленты забери, — сказал я.

— Уже забрала. Первым делом. Даже раньше, чем котлы.

Я усмехнулся.

— Зоя. Послушай. Новое место лучше этого. Я не утешаю, правду говорю. Тут остров, вода кругом, деваться некуда. А там — простор. Плато на высоком берегу, обрывы с трёх сторон, никто не заберётся. Дубина с Микулой поставят избы такие, что в Гнезде и не снились. И печку новую сложим, и полы будут, и занавески. А ленты ты к новому окну привяжешь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она повернула голову и посмотрела на меня так близко, что я видел, как отражаются факелы в её глазах. Два крошечных рыжих огонька в синей глубине. Подняла руку и кончиками пальцев тронула мою щеку, как трогала перед уходом на Прорву. Только тогда её рука была ледяной от страха, а сейчас тёплой.

— Возвращайся всегда, Ярик, — сказала она. — Обещай мне это тоже.

— Обещаю.

Из деревни послышался голос Дарьи:

— Зоя! Где тебя леший носит⁈

Зоя вздохнула, отстранилась и встала. Посмотрела на меня сверху вниз, и улыбнулась.

— Иду, тётка! — крикнула она и побежала бесшумно по траве, как умела только она.

Я сидел на мостках и смотрел ей вслед. Потом встал, одёрнул рубаху и пошёл обратно, к причалу, потому что обещания нужно выполнять, а для этого нужно сначала увезти всех отсюда, потом дойти до Хлынова, потом поставить стены и печки, и потом привязать к новому окну шёлковые ленты.

Много работы. Но ленты будут. Я обещал.

* * *

Ужин накрыли прямо на берегу. Сели на мешки и свёрнутые шкуры, расставили котлы прямо на земле, и ели похлёбку из того, что осталось, черпая по очереди. Хлеба не было — тесто не ставили. Зато Дарья нажарила рыбы. Рыба была горячая, жирная, с хрустящей коркой. После недели на вяленом мясе и сухарях она казалась лучшей едой на свете.

Странный получился вечер. Не праздничный и не горький, а такой, какой бывает, когда всё решено и осталось только сделать дело. Делать тоже будет тяжело, но это завтра, а сегодня — последний вечер в месте, которое было домом.

Женщины сидели кучкой и тихо переговаривались. Некоторые поглядывали на избы. Дети угомонились и спали на тюках, намаявшись за день. Мужики жевали рыбу и молчали.

Бурилом доел, вытер руки, встал.

— Ватага. Последнее скажу и отпущу спать.

Люди подняли головы.

— Я вижу что жалко изб и труда, который вложили. Понимаю. Сам строил. Но послушайте, что скажу. Гнездо было хорошим местом, но оно было нычкой. Дырой, где мы прятались от княжьих и от степных, и надеялись, что нас не найдут. А Хлынов — это другое место, в котором не прячутся, а живут. Детей растят, землю пашут, избы ставят на века, а не на сезон. Там каждый из вас будет знать, что за его спиной — стена, а не кусты, через которые в любую ночь может пролезть чужой.

Он помолчал.

— Гнездо мы оставляем. Хлынов — не оставим. Хлынов будет стоять, пока стоим мы. Поняли?

Дубина сказал из темноты:

— Поняли, Атаман. Покажи мне этот твой Хлынов, а избы я поставлю такие, что внуки спасибо скажут.

— И кузню, — добавил Микула.

— И кузню, Микула. И поварню, — Бурилом посмотрел на Дарью.

— И баню, — сказала Дарья. — Без бани не жизнь.

— И баню, — согласился Бурилом. — Всё будет. А теперь спать. Подъём до рассвета.

Люди стали расходиться по избам, чтобы провести последнюю ночь в старом доме.

Мы сидели на причале вчетвером. Гнус, Бес, Рыжий и я. Вдали, у костра, ещё слышались голоса, но тут было тихо, только вода плескала о сваи.

Гнус сидел, привалившись к столбу, и баюкал перевязанную руку. Молчал, что для него редкость, а потом заговорил.

— Знаете, братцы, а мне Гнездо не жалко. Вообще ни капли.

— Чего так? — спросил Бес.

— А чего жалеть? Я тут на самом дне сидел. Пока батька названый жив был — терпел, при нём меня не трогали. А как его убили в набеге, так и понеслось. Пинки, зуботычины, жрал что останется. Банку его удержал, и то чудом. Шавка подзаборная, вот кем я тут был. Я обиды не держу. Все впроголодь жили, а тут я еще нахлебником. Зима лютая была последняя. думали, всей деревней загнемся.

Он помолчал, разглядывая свою перевязанную руку.

— А сейчас времена другие пошли, сытые. Бурилом меня по имени называет, а не «эй, ты». Я не знаю, какой там Хлынов, но хуже, чем тут, мне точно не будет. Так что пусть горит это Гнездо синим пламенем, мне на него плевать.

— Не горит, — заметил Бес. — Мы его не поджигаем. Просто бросаем.

— Ну и бросаем. Тем более плевать.

Повисла недолгая тишина и тут подал голос Рыжий.

Рыжий говорил так редко, что каждый раз, когда он открывал рот, остальные замирали, потому что если Рыжий решил сказать — значит, дело серьёзное.

— А я свой дом помню, — сказал он, глядя на чёрную воду. — Батя мой на севере струги шил. Справно жили. Изба, двор, мастерская. Мамка пироги пекла. Братья мне помогали стружку убирать из мастерской, а я им за это вырезал деревянных коней.

Он замолчал. Мы ждали.

— Потом пришли княжьи люди. Сказали — верфь и лес теперь ихние, а мы им по гроб должны. Батя за топор взялся.

Рыжий помолчал, а потом договорил, без выражения. Так говорят о том, что болит так сильно, что голос отказывается это показывать:

— Сгорел в избе вместе с братьями и мамкой. Я один в лес ушёл. Долго скитался и ни к кому не прибивался. Думал — сдохну где-нибудь под ёлкой, и леший со мной. А потом сюда попал.

Он посмотрел на нас. На Гнуса, на Беса, на меня. И сказал то, чего я от Рыжего не слышал никогда:

— Не хочу вас терять. Прикипел.

Бес молча положил ему руку на плечо. Гнус шмыгнул носом и отвернулся, делая вид, что смотрит на воду.

Я смотрел на них. На Гнуса, которого пинали все, кому не лень. На беглого раба Беса, у которого брата выкинули за борт. На Рыжего, у которого княжьи люди сожгли семью. Три парня и у каждого за спиной — пепелище. И каждый из них пошёл за мной, потому что больше идти было не за кем.

— Братцы, слушайте. Мы своё построим и ни одна княжья мразь у нас это не отберёт. Мы этим высокородным ублюдкам ещё так утрём носы, что кровью умоются. Скоро нас каждая собака на реке будет знать и стороной обходить.

Я посмотрел на каждого из них и зло улыбнулся.

Мужики увидели мою улыбку и тоска, которая стояла в глазах Рыжего, ушла. Блеск в глазах Гнуса стал азартным. Бес убрал руку с плеча Рыжего и сжал топорище.

— За Хлынов, — сказал Бес.

— За Хлынов, — повторил Гнус.

Рыжий ничего не сказал. Просто кивнул.

Мы сидели вчетвером на причале. Ночь стояла тёплая, и вода плескала о сваи, а впереди разворачивалась наша дорога.