Ветер дул прямо в лоб. Такой ветер, от которого любой кормчий плюнет и посадит мужиков на вёсла, потому что против такого ветра не пойдёшь. Любой кормчий, но не я.

— Крыло ставь! Носовой поднимай! Шверц правый в воду!

Мужики знали, что делать — не в первый раз так ходили. Бес и Рыжий рванули канат, и косой парус пополз вверх по мачте и тут же захлопал на ветру. На носу Клещ с Лыко растянули носовой. Треугольник ткани встал над водорезом.

— Оттяжки выбрать! Плотнее!

Бугай потянул канат, и крыло перестало хлопать, наполнилось, изогнулось дугой. «Навь» накренилась на левый борт, а правый шверц, опущенный в воду, вцепился в течение, не давая лодье уйти боком.

— Держи!

«Навь» упруго рванулась вперёд, словно птица, поймавшая восходящий поток. Нос врезался в волну, брызги полетели через борт, кто-то выругался, и Гнус заржал, потому что его окатило с головы до пояса.

Я вёл «Навь» круто к ветру. Крыло работало на пределе, каждый порыв отдавался в потеси дрожью, которую я чувствовал ладонями. Берег приближался. Я считал вздохи до поворота.

— Готовь перекладку! Шверц правый вверх, левый в воду! По команде!

Бес положил руку на канат правого шверца. Рыжий — на левый.

— Поворот!!!

«Навь» пошла через ветер. Нос качнулся вправо, крыло захлопало, потеряв ветер, и лодья на мгновение повисла на месте. Мужики рванули оттяжки. Бес выдернул правый шверц, Рыжий утопил левый. Крыло перелетело на другой борт, рея прошла над головами.

— Оттяжки!!! Плотнее!!!

Крыло наполнилось с другого борта. «Навь» накренилась вправо, левый шверц впился в воду, и лодья рванулась по новому направлению, разрезая волну. Брызги полетели с другой стороны, и теперь окатило Лыко, который с чувством выругался.

— Кормчий, предупреждать надо!

— Я предупредил. «Поворот» — это и есть предупреждение.

— Вода не слышала твоего предупреждения!

Мужики заржали, подтрунивая над товарищем. Смех мешался с плеском волн и хлопаньем парусины. «Навь» шла змейкой вверх по руслу, от берега к берегу.

Бурилом стоял на носу и смотрел, как река проносится мимо. Он не понимал, как это работает, но видел, что работает.

— Кормчий, — сказал он после третьего поворота. — На вёслах вообще идти собираешься? Или так и будешь ветром? Мужики скоро жиром заплывут от такой ленности!

— Атаман, да тут бы поднабрать хоть чуть! — заржал Ворон.

— Пока ветер есть — ветром, Атаман, — ответил я. — Не будем мужиков мучить.

— Мучить не надо, но объясни мне одну вещь — как тряпка на палке может тащить корабль против ветра? Это ж не бык, который попутный ловит. Эта штука ветру в лоб стоит, а корабль идёт вперёд. Как?

— Крыло режет ветер, как нож режет дерево. Не напрямую, а под углом. Ветер обтекает парус, давит на него сбоку, и сила эта толкает лодью не назад, а вбок. А шверц не даёт лодье уйти боком, и она идёт вперёд. Три угла, Атаман. Угол крыла, угол шверца, угол руля. Если все три правильные — ветер работает на тебя, даже когда дует в лоб.

— Три угла, — повторил Бурилом. — А если один неправильный?

— Тогда ты плывёшь боком, как бревно или стоишь на месте и хлопаешь парусом, как дурак.

— Значит, не всякий кормчий так сможет.

— Не всякий. Нужно чувствовать ветер и воду одновременно. Но научиться можно.

Волк молчал и щурился на паруса. Через десяток перекладок повернулся ко мне.

— Кормчий, а второй ушкуй можно так же перестроить?

— Можно, Волчара. Перестроим обязательно, — оскалился я.

Волк кивнул и замолчал, но по его лицу было видно как за прищуренными глазами складывается новая тактика боя, засады и новые манёвры.

С каждым поворотом мужики на оттяжках работали слаженнее. Бес выдёргивал и утапливал шверц одним точным рывком. Рыжий зеркалил с другого борта. Крыло перекладывалось легко, без рывков, и паруса хлопали только на мгновение, а потом снова наполнялись и тянули.

Гнус сидел на корме рядом со мной, мокрый от брызг, и молчал. Глаза у него были круглые.

— Ярик. Это колдовство.

— Это три угла, Гнус. Ветер, парус, шверц.

— Три угла. У тебя всё просто. Горшки — просто. Стена из щитов — просто. Теперь на эдакой дуре идти против ветра — просто. Ярик, у нормальных людей это не просто.

Я промолчал. Для меня это действительно было просто.

* * *

Прорва встретила нас привычным грохотом.

Места пошли знакомые. Вон Кривая Губа, в которую мы загоняли сомов-людоедов. Берег, на котором Марфа командовала разделкой туш. Вроде это и было недавно, а кажется так давно.

— Дозор, — тихо сказал Волк с носа и кивнул на левый берег.

Среди деревьев мелькнуло быстрое движение, словно белка или зверёк какой. Потом ещё, но уже правее. Лесные нас заметили раньше, чем мы их.

На берегу появился молодой, поджарый парень в волчьей безрукавке поверх домотканой рубахи, с коротким луком в руке. Сорока. Я узнал его по повадке — быстрый, настороженный, как птица, в честь которой его назвали.

Он узнал «Навь» издалека. Опустил лук и поднял руку, открытой ладонью.

— Свои! — крикнул я.

— Вижу, что свои, Кормчий! — Сорока ухмыльнулся. — «Навь» ни с чем не спутаешь, такого чуда на всей реке больше нет! Живы, значит?

— Живы. Подходи ближе, поговорим.

Я подвёл «Навь» к берегу, и Сорока спустился к воде. Из леса за ним вышли ещё двое.

— Корч здоров? — спросил Бурилом с носа.

— Здоров, Атаман. Ворчит, как всегда, но здоров. Марфа тоже, и Жила, и все наши. У вас-то как? Мы слышали грохот на юге, ночью, дня три назад. Корч велел дозоры усилить, думали — война.

— Война и была, — сказал Бурилом. — Степняков мы вырезали. Лагерь разнесли горшками Кормчего. Две сотни сабель было, ни одной не осталось.

Сорока присвистнул и посмотрел на меня с тем суеверным уважением, к которому я так и не привык.

— Две сотни? Горшками?

— Горшками, самострелами и стеной из щитов, — поправил я. — Не одними горшками. Мужики кровью заплатили за эту победу.

— Ну и ну, — Сорока покачал головой. — А грохот тот, значит, ваши горшки были? Мы думали — гром с ясного неба. Корч сказал — нет, это Кормчий балует. Угадал, старый чёрт.

Бурилом хмыкнул.

— Передай Корчу — мы место нашли на излучине ниже по руслу. Осели там, строимся. Как договаривались после охоты на сомов — мы теперь соседи. Если дело будет, пусть заплывает. И мы к нему наведаемся, когда обживёмся.

— Передам, Атаман. Корч обрадуется. Он про вас часто вспоминает. Особенно про горшки и про то, как сомов глушили. Жила до сих пор ту историю у костра рассказывает, каждый вечер новые подробности приплетает, скоро там под сотню сомов будет и пару леших впридачу.

— Жила не меняется, — усмехнулся я.

— Не меняется. Мирон бы дал ему по шее за враньё, да Мирона нет уже, земля ему пухом. А без Мирона Жилу некому осадить, вот он и заливает.

— Ладно, Сорока, — я наклонился с борта. — Передавай всем поклон от нас, а мы дальше пошли. Пора наших перевозить.

— Лёгкой дороги вам! — крикнул Сорока. — Возвращайтесь!

* * *

Ближе к полудню русло сузилось, берега расступились, и впереди открылась широкая вода. Мы вышли на основное русло. После нашего рукава, где мы не встретили ни души, большая река казалась другим миром.

Я держал «Навь» на попутном ветре, и лодья шла ходко, разрезая течение.

Мы как раз проходили изгиб, когда Волк на носу вскинул руку.

— Встречный корабль! Купчишка, кажется!

Я привстал на потеси. По реке, вниз по течению, навстречу нам нёсся купеческий струг. Нёсся — не то слово. Летел, как ошпаренный. Гребцы рвали воду так, будто за ними гнался чёрт. Струг промчался мимо «Нави» в тридцати шагах. Рулевой на корме нам даже не удивился. Только глянул коротко и продолжил командовать.

— Чего это он? — спросил Гнус.

— Убегает, — сказал Волк. — От кого-то.

Бурилом нахмурился. Купец, который несётся вниз по течению — это купец, которого кто-то напугал до усрачки. На спокойной реке такого не бывает.

— Дальше идём, — сказал Бурилом. — Смотреть в оба.

«Навь» шла вперёд. За следующей излучиной река расширилась, и на чистой воде, шагах в трёхстах, я увидел две посудины. Одна — рыбацкая лодья. Вторая — лёгкая лодка, пришвартованная к её борту. В лодке сидели трое мужиков в броне. На борту висели щиты незнакомого окраса — зелёные с чёрной полосой.

Один из дружинников стоял на борту рыбацкой лодьи, широко расставив ноги, и тыкал рыбаку пальцем в лицо. Второй ворошил что-то на настиле.

Бурилом нахмурился.

— Атаман, — сказал Волк с носа. Голос у него был злой и весёлый, с тем хищным звоном, который появлялся у Волка перед дракой. — Надо бы показать этим красавцам, что на вольной реке рыбаков не доят. А то повадятся, потом не отучишь.

— Щиты не наши, — заметил Бес. — Князя Глеба щиты, но могу и ошибаться.

— Тем более, — Волк оскалился. — Чужие на нашей реке хозяйничают. Непорядок.

Бурилом посмотрел на Волка и перевел взгляд на меня.

— Кормчий. Зайди так, чтобы не ушли.

— Сделаю, Атаман.

Я положил потесь и поймал ветер. Крыло хлопнуло, «Навь» накренилась и пошла наперерез, отрезая лодке дружинников путь к открытой воде.

Дружинники заметили нас поздно. Тот, который стоял на борту лодьи, обернулся, увидел летящую на них «Навь» и заорал своим. Пятеро бросились к лодке, похватали оружие, подняли щиты.

Поздновато.

«Навь» встала между ними и рекой. Двадцать мужиков в кольчугах на палубе скалились, приготовившись к бою. Десять самострелов смотрели им прямо в рожи.

— Бросай железо, паскудники! — рявкнул Бурилом. — Руки на виду или всех сейчас на голову укоротим!

Старший дружинник — рослый, рыжебородый, в добротной кольчуге с медными бляхами — посмотрел на самострелы, пересчитал мужиков на «Нави» и сообразил быстро. Он медленно положил топор и щит на дно лодки. Остальные сделали то же самое.

— Вот так, — сказал Бурилом. — Умные мужики. Волк, забирай.

Волк перепрыгнул на рыбацкую лодью первым. За ним Клещ, Бугай, Бес. Рыжебородый стоял на коленях и когда Волк протянул руку к его кольчуге, дружинник дёрнулся и прохрипел:

— Не трожь! Это княжья кольчуга! За неё ответишь!

Волк не убрал руку. Наоборот, ухватил кольчугу за ворот и дёрнул вверх так, что рыжебородый мотнулся, как тряпичная кукла.

— Была княжья, — сказал Волк ему в лицо. — Стала наша. Снимай сам или я сниму вместе с кожей. Считаю до трёх. Раз.

— Ты за это…

— Два.

Рыжебородый стянул кольчугу. Бросил на палубу. Лицо у него было белое от ярости.

Остальные четверо задёргались. Один попробовал встать — Клещ надавил ему на плечо с такой силой, что мужика вжало обратно в доски. Другой сунулся к ножу, который не успели забрать, — Бугай наступил ему на руку сапогом и буркнул:

— Тихо, малой. Пальцы пригодятся. Грести же чем-то надо.

Раздевали быстро, деловито. Один из дружинников, совсем молодой, вцепился в свой шлем обеими руками и не отдавал:

— Батькин шлем! Не отдам!

Бес присел перед ним и посмотрел в глаза.

— Батька твой жив?

— Жив.

— Вот и радуйся. Шлем — железо, железо новое скуют. А голову новую не приделают. Но так и быть, не стану шлем забирать.

Когда с доспехами было покончено, остались сапоги. Рыжебородый, сидевший в одном исподнем, понял, к чему идёт, и побагровел.

— Сапоги не отдам! Это уже не война, а грабёж!

— Он и есть, — согласился Волк. — Вы грабежом и занимаетесь. В сапогах плавать неудобно, а вам сейчас плыть.

— Куда плыть⁈

— На берег. Вон он, — Волк махнул рукой в сторону дикого берега, заросшего буреломом. — Полсотни саженей. Доплывёте, мужики здоровые. А не доплывёте — ну, значит, не судьба.

— Ты что, рехнулся⁈ — рыжебородый вскочил на ноги. — Мы люди князя Глеба!!! Глеб за нас…

— Глеб за вас что? — Бурилом подошёл к борту «Нави» и посмотрел вниз на рыжебородого. — Войско пришлёт? На кого? На пустую реку? Нас тут нет, нас никто не видел, а вы пятеро голых мужиков, которые расскажут князю, что их на реке раздели. Князь вам за такой позор знаешь что сделает?

Рыжебородый задохнулся от злости.

Бес поднялся и хлопнул его по плечу.

— Ты вот что. Доплывёшь до берега, обсохнешь и топай к своему Глебу. Привет ему передай от вольной ватаги. И скажи — если его псы на нашей реке ещё раз мужиков тронут, мы его с нашим Кормчим познакомим. А Кормчий у нас злющий и изобретательный страшно. Вам места не хватит на реке, если его разозлите.

На палубе «Нави» загоготали. Клещ ржал, хлопая себя по коленям. Бугай хохотал басом. Даже Волк ухмыльнулся, а Волк ухмылялся редко.

— Кормчий… — пробормотал рыжебородый, и по его лицу было видно, что он не понимает, о чём речь, но чувствует, что ничего хорошего за этим словом не стоит.

— Прыгай, — сказал Волк. — Водичка тёплая.

Рыжебородый посмотрел на воду. Посмотрел на берег. Потом глянул на десять самострелов, направленных ему в спину. Стиснул зубы, перелез через борт и прыгнул. За ним второй, третий. Молодой, у которому Бес оставил шлем, прыгнул последним и поплыл по-собачьи, загребая руками и отфыркиваясь.

— Ничего, доплывут, — сказал Гнус, свесившись через борт и наблюдая, как пятеро мужиков барахтаются в воде. — Здоровые лбы, полсотни саженей для них не расстояние. А вот потом, босиком по бурелому — вот это будет приключение.

Лодку дружинников Клещ с Бугаём прорубили топорами. Четыре удара в днище. Посудина осела, черпанула бортом и пошла на дно. Без лодки рыжебородый и его люди будут топать по лесу голые и босые, и до своих доберутся не раньше чем через седмицу. Рыбакам лодку тоже оставлять нельзя. Княжьи люди её потом узнают — всех повесят.

Рыбак сидел на корме своей лодьи и смотрел на нас, открывая и закрывая рот.

— Эй, отец, — я махнул рукой. — Дышишь?

Рыбак посмотрел на меня снизу вверх. Рядом с ним стоял мальчишка, вцепившийся отцу в рукав.

— Дышу, — сказал рыбак хрипло. — Благодарствую, мужики. Они бы нас утопили, если б не вы. Уже грозились.

— За что трясли? — спросил Бурилом.

— За рыбу. Мыт, говорят, не уплочен. Какой мыт⁈ Отродясь тут мыта не было! Мы тут рыбачим с дедовских времён, никому не платили, кроме Изяславовых, да и тем раз в год, по осени. А эти налетели, говорят — новый порядок, теперь всё по-другому. Каждую лодку трясут, рыбу забирают, серебро, если есть. Кто не платит — тому борт рубят и на дно пускают.

— Давно это?

— С пол седмицы. Может, чуть больше.

— А Изяславовы куда делись? — спросил Волк, прищурившись. — Раньше тут его люди ходили. Он же торговый путь держал.

Рыбак посмотрел на нас и глаза у него стали большими.

— Так вы что, не слыхали⁈

— Мы издалека пришли, отец. Долго тут не жили. Рассказывай.

— Изяславу конец! — рыбак перекрестился. — Кто-то ему весь флот спалил в Городце! Адским огнём, говорят! Ночью подобрались и пожгли! Ладьи, ушкуи, лодки — всё дотла! Изяслав сейчас без кораблей сидит в остроге, зализывает раны. Дружина при нём, но на воду выйти не на чем. И тут Глеб из Залесска почуял, что река пустая, и спустил своих вниз. Они теперь тут новые хозяева, порядки свои устанавливают.

На палубе «Нави» стояла тишина. Мужики смотрели друг на друга, и на их лицах медленно расползалось понимание. Бес дёрнул щекой и уставился в воду. Клещ кашлянул. Бугай почесал затылок. Гнус открыл рот, и Бес, не оборачиваясь, процедил:

— Рот закрой.

Гнус закрыл. Потому что «кто-то спалил флот в Городце адским огнём» — это были мы, и хвастаться этим перед незнакомым рыбаком не стоило.

— Сколько их тут, Глебовых? — спросил я.

— Этих пятеро было, которых вы раздели. Но это мелочь, дозорные. Основная сила ходит выше. Лодок десять, может, больше. По реке шастают туда-сюда, берега проверяют, причалы под себя берут. Купцов обкладывают данью. Кто не платит — тем худо.

— Десять лодок, — повторил Волк. — По пять-шесть мужиков в каждой. Полсотни клинков.

— Может, и больше, — рыбак пожал плечами. — Я не считал, мне считать некогда, я рыбу ловлю. Вернее, ловил, пока эти не повадились.

— Отец, — я наклонился с борта. — Выше по реке, к развилкам, где старые заводи — там тоже Глебовы шарятся?

Рыбак посмотрел на меня настороженно.

— А вам туда зачем?

— Надо, отец.

— Ну, мужики… — рыбак почесал затылок. — Я бы не совался. Те, которых вы искупали — это так… Ближе к развилкам ходит ихний десятник, Кривой Хвост его кличут. У того три лодки и мужики посерьёзнее. Этих голыми руками не возьмёшь.

— Мы и не голыми руками, — заметил Бес.

— Так-то оно так, — рыбак покосился на самострелы. — Ваше дело, воины, — сказал он наконец. — Моё дело вас предупредить. А дальше — с Богом.

— Благодарствую, отец, — Бурилом кивнул ему. — Рыбачь спокойно.

Рыбак кивнул, перекрестил нас на дорогу и оттолкнулся веслом от борта «Нави». Мальчишка его помахал нам рукой, и «Навь» пошла дальше.

Когда рыбацкая лодья осталась за поворотом, мужики все разом загомонили, как прорвало.

— Это ж мы Изяславу флот пожгли! — Клещ аж привстал на банке. — Мы! А теперь из-за этого Глеб полез!

— Тише, — оборвал Бурилом. — Мы пожгли, мы и разберёмся. Кормчий, идём дальше. Посмотрим на этих Глебовых… если попадутся.

Я положил потесь и поймал ветер. Крыло наполнилось, «Навь» накренилась и рванулась вперёд, вверх по течению, туда, где на нашей реке хозяйничал чужой десятник с тремя лодками.

За нами, на диком берегу, пятеро голых дружинников выбирались из воды и ругались на чем свет стоит.