Утро началось с каши и детского визга.

Женщины кашеварили в трёх котлах на палубе, и запах каши мешался с запахом дыма и реки. От этого запаха хотелось жить, потому что когда пахнет едой — значит, всё не так уж плохо.

Ребятня носилась между банками, лазила по канатам, свешивалась через борт, и вообще вела себя так, как ведёт себя ребятня, которую держали в загоне и вдруг выпустили на волю.

Щукарь первое время пытался гонять их от снастей, но потом сообразил, что гонять бесполезно — они возвращались, как пчелы на мёд. Тогда старик сменил тактику. Собрал вокруг себя десяток мальчишек, присел на корточки и сказал:

— Значит, так, мелкота. Видите канаты на палубе? Видите. Каждый канат должен лежать кольцом, вот так, — он показал, свернув конец аккуратной бухтой. — Кто свернёт лучше всех — тот будет моим помощником на корабле. А помощник на корабле — это вам не просто так, это должность. Понятно?

Мальчишки вытаращились на него. Один, рыжий, лет восьми, с ободранными коленками, спросил:

— А что помощник делает?

— Помощник следит за снастями, подаёт инструмент и знает, где что лежит. Без помощника ни один кормчий не выйдет в плаванье. Ну что, кто первый?

Через пару мгновений десяток мальчишек ползали по палубе, сворачивая канаты, и соревновались, у кого бухта ровнее. Щукарь с хитрой улыбкой ходил между ними, поправлял, показывал, как настоящий мастер. Он быстро и другие рутинные обязанности превратил для них в веселую игру. Ребятня была занята и все были довольны, кроме одной девчонки лет шести, которая тоже хотела сворачивать, но канат был толще её руки.

— А ты, — Щукарь посмотрел на неё, — будешь считать, сколько бухт готово. Считать умеешь?

— Умею! До десяти!

— До десяти хватит. Считай и мне докладывай.

Девчонка просияла и побежала считать.

Я стоял у мачты и смотрел на эту веселую возню. Рядом стоял Бурилом, и мы оба улыбались, потому что Щукарь, который мог починить любой корабль и отругать любого мужика, оказался ещё и нянькой, и притом нянькой неплохой.

— Атаман, — сказал я. — Надо место искать. Тащить весь караван вслепую, с бабами и детьми — дурное дело. У меня есть мысль.

— Говори.

— Когда мы по руслу вниз спускались, я приметил одну излучину. Выше по течению и довольно далеко отсюда. Река там крутой изгиб делает, почти замыкается в петлю, а внутри петли берег стоит высокий и обрывистый. Мы тогда мимо прошли, и я место запомнил. Там еще и родник есть и вода глубокая у подножия обрыва.

— Родник — это дело, — Бурилом перестал жевать мясо, которое держал в руке. — А наверху что?

— Не знаю. Надо ногами пройти и посмотреть. Но место хорошее. С трёх сторон вода и обрыв, с четвёртой перешеек. Ставим стену на перешейке, копаем ров, и нас оттуда не выковырять. Сядем на излучине — будем всю протоку держать.

Бурилом задумался. Повертел кусок мяса в руке, сунул в рот, прожевал. Потом повернулся к Радиму, который сидел на банке неподалёку и слушал.

— Радим, слышал?

— Слышал, Атаман.

— Остаёшься за старшего. Мирон тебе в помощь, он мужик толковый, людей в руках держит. Дозоры не снимать, от кораблей никого не отпускать. Мы на «Нави» сходим вверх, проверим место Кормчего. К вечеру вернёмся.

— Сделаю, — Радим кивнул. — Сколько людей берёте?

— Двадцать. Почти всю ватагу. Если место хорошее, надо сразу прикинуть, что рубить, что копать, сколько леса. А вам тут столько бойцов ни к чему, место глухое, да и степняков мы вычистили.

— Понял, Атаман. Только оставьте нам пару самострелов, на всякий случай.

— Оставим. Бес! Волк! Собирайте мужиков, на «Навь» грузимся!

Вскоре «Навь» отвалила от борта торговца. Двадцать мужиков на банках, Бурилом на носу, Волк рядом с ним. Бес и Рыжий на ближних вёслах. Гнус увязался тоже, хоть и с перевязанной рукой, и Бес попытался его ссадить, но Гнус сказал:

— Бес, я левой гребу, правая отдыхает. Мне на месте сидеть тошно, бабы кашей закормили, и мне тоже хочется полезным быть.

— Полезным, — повторил Бес. — Ты полезен, когда молчишь.

— Я на разведке молчать буду. Обещаю.

— Ты вчера тоже обещал.

— Вчера не считается, вчера был бой. Сегодня разведка, тут тишина нужна. Я понимаю.

Бес посмотрел на меня. Я кивнул — пусть едет. Бес вздохнул, и Гнус остался, довольный, как мальчишка, которого взяли на рыбалку со взрослыми.

Вышли из старицы в рукав, и русло приняло нас широкой, тёмной водой. Течение здесь было серьёзное и мощное, с глубинной силой, которую чувствуешь потесью. Река давила на руль ровно и упрямо. Берега стояли далеко друг от друга и «Навь» на этой воде казалась маленькой.

— Правый берег держим, — сказал я. — Там струя слабее, под берегом обратное течение поможет.

Мужики налегли. Лес по берегам стоял стеной — сосны, дубы, старые ели. Ветви свешивались в воду, и тени от них ложились на реку тёмными пятнами. Тишина стояла такая, что было слышно, как дятел долбит где-то далеко в лесу.

— Добрая река, — сказал Бурилом, оглядывая берега. — Рыбная, по виду. И лес по берегам строевой, Щукарь еще в тот раз подметил. Сосна прямая, дуб здоровый. Избы из такого рубить — одно удовольствие.

— Если наверху земля хорошая, — Лыко поднял голову от весла. — Нам пахать надо, Атаман. Полтораста ртов одной рыбой не прокормишь.

— Если родник бьёт из склона, земля там есть, — ответил я. — Вода через камень не пойдёт, ей нужна глина и почва.

— Кормчий зря не скажет, — Бурилом посмотрел на Лыко. — Если говорит — приметил, значит, приметил.

— Кормчий у нас воду чует как Брага выпивку, — добавил Гнус, и тут же получил от Беса локтём в бок.

— Ты обещал молчать.

— Это было доброе пожелание, а не болтовня!

— Для тебя всё — болтовня. Греби давай.

Гнус засопел и налёг на весло здоровой рукой.

Русло петляло. Река делала широкие, плавные повороты, и с каждым поворотом лес по берегам становился гуще. Следов человека нам не попадалось, зато видели звериные водопои, где глина была истоптана копытами лосей и оленей.

— Тут зверья, наверное, пропасть, — заметил Волк, разглядывая берег. — Следов по обоим берегам — как на ярмарке. Лось, олень, кабан. Охотиться можно, не уходя далеко.

— И медведь, — добавил Рыжий, кивнув на содранную кору на стволе ели у самой воды. — Свежая метка и высоко. Здоровый, зараза.

— Медведь — это мясо и шкура, — сказал Волк. — Если с умом подойти.

— Медведь — это медведь, — возразил Бурилом. — С ним без ума лучше вообще не подходить. Но ты прав, зверья тут хватает. Голодать не будем.

Течение менялось. Я чувствовал через потесь, как струя начинает забирать влево, огибая что-то большое впереди. Глубина росла, и левый берег начал полниматься. Из пологого, заросшего становился крутым, каменистым.

— Скоро, — сказал я. — Смотрите правый берег.

Гнуса к тому времени сменили на весле. Рука у него разболелась, повязка набухла бурым. Бес молча ткнул его в плечо и кивнул на корму. Гнус поупирался для вида, но пересел и устроился рядом со мной, привалившись к борту.

Сидел тихо, что для Гнуса — плохой знак. Потом всё же не выдержал.

— Ярик, а ты чего такой задумчивый? Сидишь, молчишь, лицо каменное. О чём думаешь?

— Об Устье думаю.

— Об Устье? — Гнус оживился. — Это где вы с Бесом, Волком и Атаманом были? Вы ж мне рассказывали, как там местные вас чуть не прирезали.

— Рассказывали. Не чуть, а в полный рост пытались. Торгаши сдали нас местным, те и навалились. Мы тогда еле ушли.

— А ещё вы там Грека нашли. Которому ты секрет очистки отдал. Он что, действительно честный мужик? Среди торгашей?

— Честный. Я ему секрет, он мне грязную селитру, сколько унесём. Уговор был без обмана, и Грек не обманул. Если жив ещё — сидит в своей лавке и на нашем рецепте серебро считает.

— К чему ты это, Кормчий?

— К тому, Гнус, что горшки у нас кончились. Громовая смесь кончилась. Яму мы заложили, да толку от неё ждать год, а может два. А нам сырьё нужно прямо сейчас. Серу и селитру в лесу не сыщешь.

Волк на носу услышал разговор и повернул голову. Бес на банке тоже повернулся, и Бурилом, стоявший рядом с Волком, посмотрел на меня через всю палубу.

— Ты хочешь обратно в Устье сходить, Кормчий? — спросил Волк, прищурившись.

— Хочу. К Греку за сырьём. Он теперь на нашем секрете должен был подняться. Пора запас сделать впрок. Но не только за селитрой хочу сходить.

— А за чем ещё? — спросил Бурилом.

— За должком. Помнишь Хромого, Атаман? Мы тогда им только зубы обломали да сбежали. Я им долгов прощать не собираюсь. Если мы тут собираемся хозяевами жить, надо, чтоб на всей реке знали — кто на нас руку поднял, тот без руки остался.

Бес на банке дёрнул щекой. Он помнил Устье лучше всех, потому что вырос там. А ещё помнил, как уходили дворами и переулками, которые Бес знал с детства.

— Тогда нас четверо было, — сказал Бес, не оборачиваясь. — И мы бежали как крысы по сточной канаве.

— Тогда — четверо. Теперь полсотни в кольчугах и с самострелами. Другой разговор будет.

На палубе стало тихо. Мужики на вёслах услышали и зло улыбались. В их глазах читалось предвкушение, потому что я говорил не о налёте, а о воздаянии. Те, кто бежал, как крысы, вернутся волками, и тем, кто их гнал, мало не покажется.

Волк усмехнулся и ухмылка эта была красноречивее любых слов.

— Верно говоришь, Ярик. Я тогда тоже себе зарубку сделал, что вернусь обязательно. Значит и ты так думаешь, — он окинул взглядом ватагу. — Сходим и спросим за все.

— Сначала обоснуемся, — сказал Бурилом. Голос его был вкрадчивый, как всегда, когда Атаман думал на три шага вперёд. — Сначала стены, крыша, люди на месте. Ну а потом сходим в Устье, поговорим с торгашами. По-нашему поговорим.

— По-нашему — это как? — спросил Гнус.

— Ты узнаешь, — сказал Бурилом. — Когда время придёт.

— Не люблю, когда ты так говоришь, Атаман. Каждый раз, когда ты так говоришь, мне потом приходится в навозе ползать или под мертвяком лежать.

— Зато живой, — заметил Бес.

— Зато живой, — согласился Гнус. — Но однажды моё везение кончится, и тогда…

— Тогда Кормчий за тобой на тот свет сходит и обратно приволочёт, — оборвал Бес. — Он обещал, помнишь?

Гнус посмотрел на меня и заткнулся, ну а я широко улыбнулся и похлопал его по плечу.

— Не дрейфь, друг. У нас дальняя дорога.

— Да я че, я ничего, — заулыбался он.

Русло петляло. Левый берег поднимался всё выше. Деревья цеплялись корнями за крутой склон. Течение забирало вправо, огибая берег.

— Вот она, — сказал я тихо.

Мужики подняли головы.

Река делала крутой изгиб, почти петлю. Внутри петли вздымался высокий, обрывистый берег, с отвесными берегами, поросшими сверху лесом. Мыс выдавался в реку, как нос огромного корабля. Снизу, с воды, он казался неприступным — саженей десять отвесной стены, а наверху сосны и небо.

Бурилом поднялся на носу и долго смотрел на эту стену.

— Ну ни хрена ж себе, — сказал он наконец.

«Навь» обогнула мыс по широкой дуге. Я вёл её Даром вдоль обрыва, щупая дно. Здесь было глубоко, чисто, ни камня, ни коряги. Течение у подножия стены шло ровное и сильное. Любой корабль пройдёт прямо под этим обрывом, как под крепостной стеной. Деться ему будет некуда — река прижимает к отвесному берегу.

Волк смотрел на обрыв снизу вверх и молчал. По тому, как он щурится и поглаживает ложе самострела, я понял, что он уже прикидывает расстояние, сколько стрелков можно поставить наверху и сколько людей они положат, прежде чем кто-нибудь сообразит, откуда бьют.

— Хороший берег, — сказал он наконец.

Обрыв тянулся долго. Потом высота начала понижаться и стена постепенно превратилась в крутой склон, а потом в пологий, заросший ельником. Наконец берег опустился к воде, и перед нами открылась тихая заводь с песчаным дном, защищённая от течения самим мысом.

— Вот тут и причалим, — сказал Бурилом с носа. — Хорошая бухточка. «Навь» тут как за стеной стоять будет.

Нос мягко въехал в песок. Мужики попрыгали на берег, разминая затёкшие ноги. Бурилом сразу двинулся вверх по берегу, туда, откуда начинался мыс.

Наверх поднимались через лес. Земля здесь была мягкая и пружинила под ногами. От неё пахло прелым листом и грибами. Звериных троп было много. Местная живность протоптала здесь целые дорожки

— Зверья тут, как люда на ярмарке, — заметил Волк, разглядывая свежий след лося на тропе.

— Охота будет знатная, — кивнул Бурилом. — Доброе место.

— Ярик наш, как орёл. Мы пока тут по сторонам глазели он и место присмотрел, — протянул Гнус, который плёлся позади, прижимая перевязанную руку к груди.

— Ярик хочет хорошо жить и не иметь под боком всяких жадных князей с их мытарями, — ответил я в шутку.

Волк, шедший первым, уже оценивал перешеек по-своему.

— Тут ров прокопать от края до края, — сказал он Бурилому, — поставить частокол, и с этой стороны мыс не взять. Лес валим, из него же стену рубим. Перешеек узкий, много леса не нужно.

— Дело говоришь, — Бурилом кивнул. — А с воды надо лазы посмотреть.

— Да там кошка не залезет. Слишком круто.

— Кошка не залезет, — согласился Бурилом. — А человек?

— Если найдёт, где лезть, — получит камень на голову. Нам наверху только дозор поставить, и любого, кто на стену полезет, снимем ещё на середине.

Наконец, мы вышли на мыс и я улыбнулся — мы нашли то что нужно.

Ровное и широкое плато лежало перед нами, заросшее высокой травой, в которой проглядывала чёрная жирная земля. Редкие сосны стояли по краям и между ними было столько места, что хватило бы на десятки изб с огородами и выгонами. Направо плато обрывалось той самой стеной, которую мы видели снизу, с воды, и за обрывом блестела река.

А прямо перед нами, из-под замшелого валуна, бил родник. Вода шла по камню тонкой прозрачной струёй, собиралась в неглубокую чашу, выбитую в глине и из чаши ручейком уходила вниз, к реке.

Рыжий подошёл к роднику, присел, набрал воды в ладони и попил. Посмотрел на меня и кивнул.

Бурилом стоял на краю плато и медленно поворачивался, оглядывая всё вокруг. Долго оглядывал, не торопясь, прикидывал как мы тут селиться будем.

— Ну, Кормчий, — сказал он наконец, радостным голосом. — Ты и правда место нашёл. Отличное место! Даже получше нашего Гнезда будет.

— Не хуже точно, — усмехнулся я. — Ну и вид смотри какой.

Мужики разошлись по плато, высматривая все что интересно каждому.

Волк сразу ушёл к краю обрыва и долго стоял там, глядя вниз на реку. Потом пошёл вдоль кромки, считая шаги. Уже прикидывал, где поставить дозорных, откуда бить по воде, какие подходы просматриваются, какие нет.

Лыко с Рубцом ковыряли землю.

— Кормчий, подь сюда! — крикнул Лыко. — Глянь, какая земля!

Я подошёл. Лыко держал на ладони ком чёрной рассыпчатой земли, жирной, влажной, пахнущей прелым листом и жизнью.

— По пояс чернозём идёт, — сказал он. Голос у него был удивлённый. — Под ним глина, так что воду удержит. Тут хоть репу сажай, хоть рожь. Вырастет всё, земля добрая.

— Земли на всех хватит? — спросил Бурилом.

— С запасом, Атаман. Тут столько места, что хоть два поля распахивай. Было бы кому пахать.

— Кому пахать — найдём. У нас белоручек нет.

Рыжий тем временем ходил по краю леса и осматривал деревья. Вернулся и сказал:

— Лес хороший. Я уже наметил места для Щукаря, где избы рубить можно сразу.

— Десяток больших изб срубим, — сказал Бурилом, прикидывая в уме расселение, — Семьи вместе поселим, по несколько в избу. Потом начнем и остальные избы рубить на все семьи.

— Верно, — кивнул Лыко. — И огороды надо сразу начинать пока весна. Успеем еще посеять все, что нужно. До холодов надо встать крепко.

Гнус бродил по плато отдельно от всех, заглядывая за каждый куст, и наконец подошёл к нам с видом человека, который обнаружил кое-что важное.

— Братцы. Тут черемша. Целые заросли, по краю леса. И грибов — ступить некуда. Это я к тому, что пока огороды поднимем, с голоду не сдохнем. Лес накормит.

— Гнус дело говорит, — удивился Бес.

— Я всегда дело говорю. Вы просто не слушаете.

— Потому что между делом у тебя три короба чуши.

— Это не чушь, это наблюдения.

— Решено. Тут и встанем, — сказал Атаман.

Мужики загомонили, но Бурилом поднял руку, гомон стих.

— Кормчий. Ты место нашёл, тебе и назвать.

Я стоял на краю обрыва, смотрел на реку и молчал. Ветер шевелил траву на плато, внизу блестело русло, и мыс вдавался в неё, как нос корабля. В голове всплыл рассказ из прошлой жизни про город на высоком берегу, который поставили речники, самые отчаянные из всех, кто ходил по рекам. Город, который никому не кланялся. Ни князьям, ни татарам, ни чёрту лысому. Оттуда речники держали всю реку. И звали этот город Хлынов.

— Хлынов, — сказал я.

— Хлынов? — переспросил Бурилом. — Что за Хлынов?

— Слышал когда-то про город. Стоял на высоком берегу, над рекой, как вот этот мыс. Речники его поставили, такие же, как мы. Никому не кланялись, ни княжьих грамот не признавали, ни чужой власти. Сами себе хозяева были. Сидели на круче и всю реку держали. Никто их оттуда выбить не мог.

— Сказка? — спросил Бес.

— Может, и сказка. А может, и нет. Какая разница? Мне нравится, как звучит.

Бурилом покатал слово на языке.

— Хлынов, — повторил он. — Крепко. Коротко. Хорошее имя для крепости.

— Хлынов, — попробовал Волк и кивнул.

Бес промолчал, но по лицу было видно — принял. Рыжий кивнул. Гнус открыл рот, и Бес посмотрел на него, и Гнус закрыл рот и тоже кивнул.

— Значит, Хлынов, — сказал Бурилом и оглядел мужиков. — Запоминайте, братцы. Хлынов. Наш дом. А теперь возвращаемся за кораблями.