Бойцы думали, что я прикажу копать могилы. Ошиблись.

— Три ямы, — сказал я, обводя рукой ровное место за лагерем, подальше от воды. — Вот тут, тут и тут. Глубиной в рост человека, шириной в пять шагов. Стенки делайте ровные, а дно плоское.

— Три могилы на двести мертвяков? — Клещ почесал затылок. — Кормчий, они туда не влезут.

— Это не могилы.

— А что тогда, если не могилы?

— Увидишь. Копай.

Клещ пожал плечами и полез за лопатой. За ним Бугай, Хмарь, Ворон и ещё десяток мужиков. Земля тут была мягкая, песчаная, и копалось легко. Пока одни рыли, другие стаскивали к ямам то, что я велел, — и вот тут начались вопросы.

— Кормчий, — Лыко остановился с конским навозом в ведре и посмотрел на меня так, будто я попросил его съесть лягушку. — Ты серьёзно?

— Серьёзно. Навоз в яму кидай и побольше, не жалей.

— Навоз. В яму. Ну, ладно. А это зачем? — он кивнул на кучу золы от костров, которую Сивый сгребал в мешок.

— Зола туда же, поверх навоза. Потом слой земли. Потом мертвечину.

Лыко поставил ведро на землю и уставился на меня.

— Кормчий. Ты хочешь мертвяков в навоз закопать? С золой?

— Хочу. И не просто закопать. Сверху ещё солому, потом опять землю, потом опять навоз. Слоями надо уложить. Как пирог.

— Пирог, — повторил Лыко. — Из мертвяков и навоза. Ярик, тебя по башке не огрели? Атаман! Что это за баловство⁈

— Хватит Бурилома звать. Через год-два эта яма даст нам селитру. Из селитры мы сделаем громовую смесь. Горшки кончились, Лыко. Новые делать не из чего. Придется в город идти, но постоянно туда не находишься. Вот эти ямы дадут нам хорошую селитру, на годы вперёд. Но только если заложить правильно и следить.

На берегу стало тихо. Мужики, которые копали и таскали навоз, вытаращились на меня.

— Из мертвяков — громовую смесь? — спросил Бурилом, подошедший послушать.

— Из мертвяков, навоза, золы и времени. Земля переварит мясо и кости, смешает с золой. Через год на стенках ямы вырастет белый налёт. Это и есть селитра. Соскребаем, вывариваем, сушим, смешиваем — и вот тебе громовая смесь.

— Ты это откуда знаешь? — спросил Волк, прищурившись.

— Знаю, — ответил я, и больше объяснять не стал.

Бурилом посмотрел на ямы, потом на кучи мертвяков. Покачал головой.

— Ну ты и голова, Кормчий. Ладно, братцы, слыхали? Делайте, как сказано. Навоз, зола, мертвечина, солома, слоями. И не ленитесь, от этих ям наша будущая сила зависит.

Работа закипела заново. Мужики таскали, и теперь таскали с пониманием, потому что одно дело закапывать трупы, чтоб не воняли, и другое — закладывать оружие на будущее.

— Одежду снимайте! — крикнул я. — Всё снимайте! У нас сотня людей без одежды сидит, им каждая тряпка нужна!

Мужики принялись раздевать мёртвых. Дело мерзкое, но нужное, поэтому делали его без брезгливости, потому что сами ещё вчера ходили в обносках и знали цену каждой рубахе. Радим поставил своих мужиков в цепочку — одни стаскивали одежду, другие складывали в кучи по степени пригодности.

Женщины из полона пришли помогать. Они не могли сидеть без дела, когда вокруг кипела работа, и женский привычный уклад брал своё — одна начала перебирать и сортировать одежду, другие взялись полоскать рубахи. Остальные помогали мужикам варить нехитрую еду. В общем, пошло дело.

Седой мужик, которого первым расковали, ходил среди бывших пленников и распоряжался, будто всю жизнь только этим и занимался.

— Мужики, кто на ногах — туда, землю таскать! Бабоньки, посмотрите вещи и берите кому что надо. Верно Атаман? — Бурилом кивнул. — Ребятня, воду носите!

— Ты кто такой, дед? — спросил его Бурилом.

— Мирон я. Староста бывший, из Ольховки. Пока ноги держат — буду помогать, Атаман.

— Помогай, Мирон. Людей много. Всеми сразу я командовать не могу.

Пока мужики копали и таскали, а женщины стирали и варили, я отвёл Бурилома в сторону.

— Атаман, ещё две ямы нужны. Удобрения будем делать. Навоз, трава, объедки, зола — всё в кучу сбрасываем, засыпаем землёй и оставляем. К следующей весне будет чёрная жирная земля, лучше любого чернозёма. Огороды поднимать, хлеб растить.

Бурилом посмотрел на меня с удивлением.

— Кормчий. Ты сейчас мне говоришь, что из конского дерьма и мертвяков можно и громовую смесь сделать, и хлеб вырастить?

— Из разных ям, Атаман. Из одних — громовую смесь, из других — удобрение. Но да, из дерьма и мертвяков.

— Чудные вещи ты знаешь, Ярик. Ладно, сейчас скажу парням.

Он ушёл, качая головой, и я слышал, как он бормочет себе под нос что-то про Чернобога и его наймита, который из навоза делает чудеса.

Вскоре он вернулся, а к нам подошёл Волк. В руке у него была палочка, на которой он делал зарубки ножом.

— Атаман, я тут посчитал, что мужики натаскали. Слушай. Серебра немного, но есть — в сундуке у сотника нашли. Сабель хороших три десятка, луков столько же, копий без счёту. Овса четыре мешка, мяса вяленого два тюка. Шкуры, войлок, верёвки. Халаты, стёганки — на полон хватит одеть. И ещё нашли кое-что занятное.

— Что?

— Бочонок с мёдом. Умыкнули у кого-то.

— Мёд — это хорошо. Мёд — это лекарство, сладость и обмен.

— Вот и я так подумал. Ну что, «Навь» готовить? Людей перевозить пора, пока светло.

— Погоди. Народ сначала соберем, поговорим.

Вскоре ямы мы подготовили и накрыли. Бывшие пленники немного отмылись, пришли в себя. Мы дружно поели.

Теперь Бурилом решил слово сказать. Он залез на уцелевшую телегу, стоявшую посреди пепелища, и оглядел бывших пленников.

— Люди. Я Бурилом, Атаман этой ватаги, которая вас вытащила. Степняков больше нет, их лагерь вы видите сами. Это первое, и главное — вы свободны.

Он обвёл взглядом лица. Женщины смотрели на него снизу вверх, прижимая детей. Мужики слушали молча.

— Второе. Идти вам некуда. Деревни ваши пожгли. Если пойдёте назад — возвращаться не к чему. Все равно жизнь сызнова надо начинать. Если пойдёте в степь — поймают и посадят обратно в колодки, так что дорога у вас одна, и она с нами.

Мирон стоял в первом ряду и кивал. Другие мужики из полона поглядывали на него, потому что старосте верили.

— Мы строим новое место, — продолжил Бурилом. — Такое, куда степняки не доберутся и княжьи псы носа не сунут. Кто хочет жить — пойдёт с нами. Будем вместе рубить избы, поднимать огороды, ставить стены. Мужики будут пахать и воевать, бабы вести хозяйство, ребятня учиться делу. Не рабами или холопами вас зову, а свободными людьми. Кто работает — тот ест. Кто воюет — тот получает долю. Закон один на всех, и спрос один на всех.

Он помолчал.

— Кто не хочет — неволить не стану. Скажи, и иди куда глаза глядят. Припасов дадим на дорогу, одёжку дадим. Но помочь больше нечем, и что с вами будет в степи — ваше дело.

Ветер шевелил обгорелый войлок на земле. Где-то в стороне фыркала лошадь, одна из тех, что мужики уже поймали.

Мирон откашлялся и шагнул вперёд.

— Атаман. Людей моих половину угнали, половину в землю положили. Мне идти некуда, и моим людям некуда. Ты говоришь — лес, река, земля. Мне больше и не надо. Топор держать умею, землю пахать умею. Пойду с тобой.

Он повернулся к пленным.

— Бабоньки, мужики. Я за себя сказал. Кто со мной — шагайте вперёд. Кто не хочет — ваше дело, неволить никто не станет.

Первой шагнула та молодая женщина с разбитым лбом, которая спрашивала Бурилома «правда, что ли?». Шагнула, встала рядом с Мироном. За ней потянулись и остальные.

Через пару ударов сердца все стояли у телеги. Ни один не остался.

Бурилом посмотрел на них сверху.

— Добро. Значит, вместе. Тогда слушайте. Сейчас собираем лагерь — всё, что целое, всё, что пригодится. Одёжку, еду, оружие, шкуры, верёвки — всё тащите к берегу. Потом грузимся и уходим. Бабы с детьми поедут первыми. Мужики помогают грузить. Мирон, ты за старшего над своими, раздавай дела.

— Сделаем, Атаман, — Мирон кивнул и развернулся к людям. — Ну, слыхали? Бабы — вещи собирайте, кто что найдёт, тащите к воде! Мужики — к ватажникам, помогайте, чего стоите! Ребятня — ищите все полезное и тоже волоките к воде. В хозяйстве все пригодится!

Народ задвигался. Не бойко — люди были измотаны до последнего, — но задвигался, и в этом движении затеплилась жизнь. Женщины потянулись к кучам одежды, которые Радимовы мужики стаскивали с мертвецов. Разбирали, собирали в скарб, и никого не смущало, что одежда с мёртвых, потому что живым она нужнее.

Мужики из полона пошли помогать ватажникам. Кто покрепче — таскал мешки к берегу. Кто послабее — собирал по лагерю верёвки, шкуры, котлы и прочее барахло.

— Ну что, Кормчий, — сказал Бурилом, не оборачиваясь. — Вот теперь готовь лодью. Первый рейс — бабы с малыми.

— Сделаем, Атаман.

Я пошёл к берегу, где стояла «Навь», и по дороге думал о том, что ватага наша только что выросла втрое, и что кормить, одевать и защищать эту ораву будет во сто крат сложнее, чем разнести степной лагерь. Но это были хорошие мысли. Правильные.

У берега кипела работа. «Навь» столкнули в воду, а вокруг неё суетились мужики, перетаскивая мешки, тюки и свёрнутые шкуры.

Гнус сидел на борту с перевязанной рукой и руководил.

— Левее клади, левее! Ты мне всю корму завалишь, а мне там сидеть! Бугай, мешок не бросай, а ставь! Это овёс, а не камни!

— Гнус, — сказал Бес, таскавший тюки мимо. — Ты ранен. Сиди и молчи.

— Я ранен в руку, а не в язык. Язык у меня в полном порядке.

— К сожалению, — буркнул Бес.

— Бес, ты несправедлив. Я горшок кинул, лагерь разнёс, борова приложил, под тушей провалялся, руку мне порезали, а ты мне даже ничего не скажешь.

— Молодец, Гнус. Заткнись.

— Вот, другое дело. Рыжий, а ты что скажешь?

Рыжий, проходивший мимо с двумя котлами в руках, посмотрел на Гнуса и молча поставил один котёл ему на колени.

— Это что? — Гнус уставился на котёл.

— Чисти, — сказал Рыжий.

— Чисти! Я герой, а мне котлы чистить⁈

— Герой с одной рукой, — заметил Бес. — Как раз котёл почистить сможешь. Саблей-то махать тебе пока нечем.

Гнус обиженно засопел, но взял тряпку и начал оттирать нагар, потому что сидеть без дела и правда не мог, а спорить с Бесом было бесполезно.

Я забрался на свое место.

— Сколько возьмём за раз? — спросил меня Бес.

— Двадцать — двадцать пять, если без перегруза. Ещё десяток иужиков на вёслах. Четыре ходки, может, пять надо будет сделать и это без лошадей.

— Лошадей отдельно. Попробуй засунь коня на «Навь» вместе с людьми, — буркнул Лыко.

— Я бы не пробовал, — согласился Бес.

Со стороны степи донеслись весёлые крики. Я обернулся. По краю лощины, по выгоревшей траве, бежала ребятня из полона, мальчишки лет десяти-двенадцати, босые, в рваных рубахах. Бежали они не просто так, а за лошадью. Степная мохнатая кобыла трусила перед ними, нервно косясь, и мальчишки гнали её к оврагу, раскинув руки, крича и улюлюкая.

— Глянь, — сказал Гнус, отставив котёл. — Мелкие коней ловят.

— Ага, — Бес остановился. — И ведь ловят, засранцы. Смотри, к оврагу теснят.

Кобыла метнулась влево, но оттуда выскочил чумазый пацан и замахал руками. Кобыла шарахнулась обратно. Справа ещё двое. Загоняли грамотно, полукругом, как загоняют скотину те, кто вырос рядом с ней. Кобыла затрусила к оврагу, где её уже ждал Кузнец, который стоял с верёвкой наготове. Накинул петлю на шею, подтянул и погладил по морде, успокаивая.

Мальчишки заорали от восторга и побежали искать следующую.

— Шустрые какие, — Гнус покачал головой. — Им бы не коней ловить, а в ватагу. Через пару лет из них такие волки вырастут, что нам мало не покажется.

— Через пару лет посмотрим, — сказал я. — А пока пусть коней ловят. Каждая лошадь на вес золота.

— Точно. На коне пахать можно, возить можно, в дозор ходить опять же. А если что — и в котёл пойдёт.

— Гнус, мы пока лошадей есть не будем.

— Почему? Степняки едят.

— Мы не степняки.

— Речники, которые из навоза громовую смесь делают, — Гнус хмыкнул. — Ярик, ты уверен, что мы ещё речники? Мы скоро целый город построим, если так пойдёт.

— Может, и построим, — сказал я и пошёл готовить ладью к отплытию, потому что солнце уже стояло высоко, а до торговца людей еще возить и возить.

К полудню поймали десяток лошадей. Ребятня загоняла, мужики ловили. Их привязали к коновязи, уцелевшей на краю лагеря, и Мирон приставил к ним двоих своих мужиков.

— Ну что, Кормчий, — Бурилом подошёл к берегу, где я заканчивал укладку. — Готов?

— Готов, Атаман. Первая ходка — женщины с малыми и раненые. Бес, и Рыжий со мной.

— А я? — спросил Гнус с борта.

— А ты котёл чистишь, — сказал Бес.

— Я с вами поеду!

— Гнус, у тебя рука порезана. Грести не сможешь, места занимаешь как двое, и трепаться будешь за четверых.

— Это нечестно.

— Это справедливо. Сиди и жди. На втором ходе заберём.

Гнус открыл рот, закрыл и уселся обратно на борт с таким видом, будто его предали все друзья разом.

Женщины с детьми подходили к «Нави». Мужики помогали им забраться через борт. Лыко подхватил малого ребёнка, пока мать перелезала, и держал его на руках, как горшок с кашей, далеко от себя, словно боясь уронить.

— Ты его к себе прижми, олух, — сказала ему женщина, уже стоя на палубе. — Он не кусается.

— Он мокрый, — сказал Лыко.

— А ты грязный. Давай сюда.

Она забрала и села на банку, качая малого.

Загрузили двадцать две души. Женщины сидели на банках, на мешках, на палубе, дети на коленях. Раненые лежали вдоль борта. Тесно, но терпимо.

— Отчаливай, — сказал Бурилом.

Я встал на потесь. Мужики толкнули «Навь», вёсла легли на воду, и лодья пошла к старице, где нас ждали Щукарь и Карасик.

* * *

Корабль мы увидели не сразу, замаскировали его так, что даже я, знавший, где он стоит, чуть не проскользил мимо камышового островка и только по Дару нащупал борт, скрытый под ветками.

— Щукарь! — крикнул я. — Принимай гостей!

С палубы донеслось шуршание, потом треск, и из-за веток вылезла Щукарева голова с соломинкой в бороде.

— Кто орёт⁈ Какие гости⁈ Я тут всю ночь не спал, каждый шорох слушал, чуть не поседел, а вы… — он осёкся, увидев, кого я везу.

Женщины и дети на палубе «Нави» смотрели на старика. Щукарь осмотрел на их, и лицо его медленно поменялось, а соломинка в бороде задрожала.

— Это… откуда? — спросил он тихо.

— Из полона, дед. Степняков мы раскатали. Сотня душ считай у них была. Сейчас грузить будем.

Щукарь стоял и молчал, и молчание его длилось так долго, что я подумал — старик слова забыл. Потом он утёр лицо рукавом, шмыгнул носом, развернулся к палубе и заорал:

— Карасик! Подъём! Люди едут! Принимать будем!

Из-за мачты выковылял перевязанный Карасик. Увидел баб с детьми на «Нави» и замер.

— Это… наши?

— Наши, малой, наши! Чего стоишь⁈ Помогай!

Карасик захромал к борту. Я заметил как он кусает губы, потому что каждый шаг отдавался в исполосованной спине, но идет. Когда первая женщина перебиралась с «Нави» на палубу учана, Карасик подал ей руку и помог, а та посмотрела на худого парнишку с перемотанной спиной и сказала:

— Благодарствую, сынок.

— Не за что, — ответил Карасик. Голос у него дрогнул.

Щукарь командовал размещением с яростью человека, у которого на палубе бардак, а бардака он терпеть не может.

— Бабы с малыми — на корму! Раненых — к борту, на тюки! Не толпитесь, не толпитесь, места хватит! Карасик, присмотри с той стороны!

Люди рассаживались на палубе торговца, и огромный корабль, который до этого стоял пустой в своей камышовой маскировке, начинал наполняться звуками, которых на этой палубе не было никогда. Потому что корабль этот строили не для жизни, а для торговли рабами.

Одна из молодых женщин огляделась и сказала соседке:

— Большой какой корабль. Тут изба поместится.

— Две избы, — ответила соседка. — И двор.

— А кто тут хозяин?

— Мы тут хозяева, — сказал Щукарь, проходя мимо с охапкой тряпок. — Был бусурманский, а стал наш. Обживайтесь, бабоньки, теперь это ваш дом. Пока. А там местечко найдем подходящее. Карасик, с тряпками вот помоги.

— Иду, дед, иду! — Карасик заковылял к припасам.

Я развернул «Навь» обратно.

— Давайте братцы, нам еще четыре ходки точно делать.

Обратный путь по протоке шёл быстрее, потому что «Навь» была пустая и лёгкая.

Во вторую ходку везли мужиков из полона, тех, кто послабее, и стариков. Третий — остальные мужики и подростки. Гнуса забрали на втором, и он всю дорогу рассказывал, как полз через навоз и грязь. Люди слушали, раскрыв рты, а Лыко пытался его заткнуть, но Гнус был неостановим.

— И вот лежу я, значит, под этим боровом, — вещал он, сидя на мешке с перевязанной рукой. — А он на мне, как гора. Воняет, давит, и я думаю — вот она, смерть моя. Не от сабли или стрелы, а от жирного пастуха, который на меня упал. Красивая смерть, нечего сказать.

— А ты что? — спросила молодая девчонка, которая не уместилась на первой ходке.

— А что я? Лежал и ждал, пока мои придут. Они и пришли. Кормчий, Бес и Рыжий. Стащили с меня эту тушу и говорят — может, тебе подушку принести? Вот такие у нас мужики. Золотые люди, но чёрствые.

— Чёрствый тут только ты, — проворчал Щукарь с кормы, когда мы подплыли к борту. — Весь корабль провоняешь своим навозом.

— Дед, это запах победы!

— Победа! Отмойся нормально, герой, от тебя комары шарахаются!

Четвёртый рейс — самый тяжёлый оказался. Лошадей грузили по сходням, привязывая к мачте. Кони нервничали и «Навь» качалась так, что Бес матерился сквозь зубы. Одна кобыла попыталась прыгнуть за борт. Лыко повис на верёвке, удерживая её, а Клещ схватил за морду и сунул ей в зубы кусок хлеба.

— Вот так, милая, — сказал Клещ. — Жуй и не дёргайся. Мы тебя не обидим.

— Клещ коней уговаривает, — заметил Бес. — Может, ему и женщин так уговаривать? Хлебом в зубы, и порядок.

— Женщины сложнее, — заржал Клещ. — Им одного хлеба мало.

На пятом рейсе везли добро — мешки, тюки, сундук сотника, бочонок с мёдом, оружие. И последних мужиков из ватаги, которые оставались охранять лагерь, пока шла погрузка.

Когда «Навь» в последний раз ткнулась носом в борт торговца, солнце уже клонилось к закату. Он и струг были полны народа. На палубе, в надстройках, на тюках и мешках — везде сидели люди.

Щукарь стоял на корме и оглядывал свой корабль с выражением человека, который вышел утром из дому и обнаружил, что за ночь в нём поселилась целая деревня.

— Кормчий, — сказал он, когда я поднялся на палубу. — Ты мне из боевого корабля табор устроил. Тут бабы, дети, кони, мешки, и ещё этот балабол, — он кивнул на Гнуса, который рассказывал ребятне про борова уже в третий раз. — Как мы это все повезем?

— Справимся, дед. Я на большом, а ты следом на струге.

— Куда деваться, — Щукарь вздохнул. — Но это не значит, что мне это нравится.

Он ушёл проверять снасти, бормоча себе под нос, что когда он был молодой, корабли возили товар, а не целые деревни, и что мир сошёл с ума, и что если ему на старости лет придётся ещё и коров перевозить, он точно уйдёт в бортники.

Я стоял на корме и смотрел на палубу. Полторы сотни душ. Ватага, каторжане, бывший полон. Мужики, бабы, дети, старики. Десяток лошадей.

И впереди путь к новому Гнезду.

Но это завтра. А сегодня — каша, вяленое мясо, мёд и тишина.

— Разумею я, Кормчий, что нам нужно на лодье сначало место найти, — Бурилом встал рядом и посмотрел на наш флот, — а потом уже всю эту ораву туда тащить.

— Так и сделаем, но уже завтра. Отдохнуть надо.

— Дело, — буркнул рядом Волк. — Ох и завертелось все, Ярик. Мы, будто, до тебя и не жили вовсе. Что ни день, то новое веселье.

— То ли еще будет, Волк, — я хлопнул его по плечу и улыбнулся. — Есть у меня одна мыслишка…