Дым ещё стелился по лощине, а Бурилом уже орал.

— Собраться! Щиты в руки, строем вперёд! Добиваем!

Мужики похватали щиты. Бой ещё не окончен, хоть и ноги тряслись, руки горели, а горло было сорвано в мясо. Сомкнули ряды, двинулись от стены вверх по берегу. Шли плечо к плечу, а каждый из врагов, кто шевелился на земле, получал своё.

С холма скатился Бес со своими. Пятнадцать мужиков пристроились к строю на ходу, и Бес оказался рядом с Бурилом. В левой руке у него болтался шишак с обгорелым конским хвостом.

— О, засада пожаловала! — крикнул Клещ, всаживая рогатину в хрипящего степняка на земле. — А мы думали, вы там наверху уснули! Что-то стреляли слабенько. Ждали пока мы всю работу сделаем?

— Угу, дрыхли, — огрызнулся Бес, перешагивая через тело. — Пока вы тут за досочками прятались, мы сотника снимали. Видишь подарок? — он тряхнул шишаком. — Одним болтом, в шею и готов, паскуда.

— Одним? — Бурилом покосился.

— Одним. Остальные пять — в его охрану. Стояли вокруг него кучкой, как бараны. Пришлось всех разом, а то бы разбежались.

— Ну и правильно, — Бурилом перешагнул через конскую тушу. — Шесть болтов на сотника с охраной — цена честная. Микула с Дубиной порадуются.

— А кто внизу горшки кидал? — спросил Сивый, шагавший в строю. — Я со склона видел — четыре штуки, один за другим. Красиво летели, как огненные птицы.

— Кормчий кидал, кто ж ещё, — буркнул Клещ. — Он тут у нас за главного огнемёта. Встал за стеной и метал, а мы рядом молились, чтоб нам на голову не уронил.

— В следующий раз уроню, а то кто-то больно много шутит, — сказал я с ухмылкой.

— Во, вот так и живи с ним в отряде. Чуть что так угрозы! У меня, между прочим, волосы на затылке опалило!

— У тебя на затылке и так ничего не росло, — резонно заметил Бугай.

Мужики заржали, хриплым, рваным смехом с привкусом дыма и крови, но от него делалось легче, потому что когда мужики ржут после боя — значит, живы, значит, вытянули и можно дышать спокойно.

Строй катился к лагерю, добивая раненых. Между делом ватага переговаривалась, и разговор этот был такой, какой бывает только после боя — бестолковый, весёлый и злой одновременно.

— Бурилом, а ты видел, как Сила щит держал? — крикнул Лыко. — Они втроём на него навалились, а он стоит, как бык на ярмарке, только кряхтит!

— Я не кряхтел, — пробасил Сила, шагавший в заднем ряду. — Я дышал.

— Ты так дышал, что у меня за спиной доски трещали!

— Доски трещали от степняков, а не от меня.

— Ну-ну. А кто ревел так, что у меня в ушах до сих пор звенит?

— Это боевой клич, — сказал Сила с достоинством.

— Боевой клич! У нас Бурилом тише орёт!

— Бурилом вообще не орал, — заметил Кузнец. — Молча стоял.

— Я не молча, — возразил Бурилом. — Я матерился. Но тихо, чтобы Кормчий не слышал, а то горшки летающие это такое дело… и вы бы поосторожнее.

Я хмыкнул. Бурилом покосился на меня, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, чего я раньше не замечал.

Строй дошёл до края лагеря. Вернее, до того, что от лагеря осталось. Шатры лежали кучами обгорелого, дымящегося войлока. Телеги стояли голыми скелетами. Земля была чёрная от сажи, и на ней лежали мёртвые — конские туши вперемешку со степняками. Ходить приходилось осторожно.

— Так, братцы, — Бурилом остановил строй. — Лагерь надо прочесать. По двое расходимся, смотрим каждый шатёр, каждую яму. Кто живой из степняков — добиваем. За спиной никого нельзя оставлять. Добычу видите — кричите и место подмечайте, чтобы потом не искать. Пошли.

Ватага разошлась по пепелищу. Вскоре из разных концов лагеря понеслось:

— Тут мешки с овсом! Два, целые, не горелые!

— Сундук окованый, тяжеленный!

— Телега уцелела! С мешками!

— Братцы, тут целый шатёр с барахлом и оружием! Богатенький кто-то жил!

Бурилом стоял посреди пепелища, слушал, кивал. Волк рядом считал, загибая пальцы.

— Богато жили, псы, — сказал Волк. — Серебро будет, к бабке не ходи.

— Будет, — согласился Бурилом. — Но сначала полон. Там люди ждут.

Он посмотрел на меня.

— Идём, Кормчий. Дело не сделано.

К загону шли через пепелище. Колья стояли криво, верёвки провисли — табун вывернул половину из земли. Люди внутри сидели тихо, сбившись в кучу, и смотрели на нас из-за кольев. Они видели мужиков в бусурманских кольчугах, с саблями и топорами, перемазанных кровью. Для них мы были очередной бедой.

Мы подошли ближе. Женщина у края загона прижала к себе ребёнка и отвернулась, пряча лицо. Мужик в колодке попятился, насколько позволяло дерево на шее.

И тут из задних рядов донёсся стариковский, надтреснутый голос.

— Эй! Это кто там⁈ Русичи⁈

Седой костлявый мужик, с разбитым лицом, поднялся на ноги и щурился в нашу сторону, вытягивая шею из колодки.

— Русичи или нет⁈ Отвечайте, ироды, пока я тут с ума не сошёл!

— Свои!!! — гаркнул Бурилом так, что народ вздрогнул. — Русичи! За вами пришли! Уж мог бы и опознать, старый!

Седой мужик смотрел на Бурилома, открывая и закрывая рот. Рядом с ним поднялась молодая женщина, с запёкшейся кровью на лбу, и спросила срывающимся голосом:

— Правда, что ли?

— Правда, девка, — Бурилом шагнул к кольям. — Видишь повязки на руках? Белые? Это наши. Все, кто с белой тряпкой, — свои. Степняков больше нет. Кончились степняки.

Женщина посмотрела на белые повязки и молча заплакала, только плечи затряслись. Рядом с ней заплакала вторая и плач пошёл по загону, как ветер по траве.

— Радим, — позвал Бурилом. — Иди к ним.

Радим перешагнул через повалённый кол.

— Я такой же, как вы, — сказал он. — Полгода на вёслах. Эти мужики вытащили меня. Теперь за вами пришли. Кончилось всё. Слышите? Кончилось.

Седой мужик повернулся к остальным пленным и сказал:

— Видите? Свои. Не врут. Свои пришли.

Загон зашевелился, будто народ оттаивал, все еще не веря в случившееся. Кто-то встал, потянулся к верёвкам. Дети выглядывали из-за материнских спин. Седой мужик попытался шагнуть к нам и не смог, потому что колодка тянула к земле, а ноги затекли.

— Топоры! — крикнул Радим. — Колодки рубите!

Кузнец подошёл к седому, примерился обухом и ударил. Замок хрустнул, колодка раскрылась. Мужик вытянул шею, потрогал её руками и засмеялся, и заплакал одновременно. Сила начал крушить замки на цепях.

— Давай, Сила, давай, — приговаривал Радим рядом с ним, дожидаясь своей очереди. — Бей, родной.

Лыко рубил верёвки. Клещ с Бугаём поднимали тех, кто не мог встать, волокли в сторону, усаживали.

— Бурилом, — позвал я. — Надо организоваться. Половина мужиков пусть полон разбирает, поит, кормит чем есть. Вторая половина — лагерь обирает. Жратву, воду, одежду — всё к берегу стаскивать надо. Потом разберёмся, как их забирать.

Бурилом посмотрел на меня, хмыкнул:

— Все неприятностей ждешь, Ярик?— Жду, Атаман. Мы на дороге их стоим, сам понимаешь. А ну кто на огонек заглянет пока возимся?

— Верно. Волк! Бери десяток. Сначала дозоры поставь, а потом шерстите лагерь! Всё, что целое — к воде! Радим, ты с остальными на людях! Воду, еду тащите! Кто не ходит — на руках несите!

Мужики разделились. Одни пошли обратно на пепелище — шерстить уцелевшие шатры, вскрывать сундуки. Другие остались у загона.

Радим ходил среди пленных. Присаживался, заглядывал в глаза, трогал за плечо. Кому-то подавал ковш с водой.

Дело закипело. Бывшие пленники потихоньку приходили в себя. Те, у кого силы были, стали помогать нашим бойцам обихаживать остальных.

Бес стоял в стороне, привалившись к обгорелому колу. Смотрел на людей, которых расковывали.

— Ярик, — сказал он тихо, когда я проходил мимо. — Оно того стоило.

— Знаю, Бес.

— Хорошо.

Я прикинул расклад в голове и решил, что надо все же поискать одного болтуна, который наверняка не успел к Щукарю уйти. Ну вот чуял я, что не ушёл этот засранец. Не знаю уж почему.

— Бес. Рыжий. Пошли.

— Куда? — спросил Бес.

— Гнуса искать. Кажется мне, что где-то здесь этот засранец.

Бес посмотрел на меня. Рыжий поднялся с мешка, на котором сидел, подхватил самострел. Мы пошли через пепелище к дальнему краю лощины, туда, где стоял табун.

Земля была перепахана копытами в сплошное месиво. Табун проошелся тут знатно и не один раз. Гнус свое сделал.

— Вон место выбито в земле, видите? — Бес остановился у пятака, перерытого взрывом горшка. — Вот сюда Гнус кинул. Прямо в середину.

Вокруг места взрыва лежали конские туши, побитые железом. Земля обгорела и ещё дымилась.

— Гнус! — крикнул я. — Гнус, ты где⁈

Тишина. Потрескивание углей. Фырканье лошади где-то в стороне.

— Гнус!!!

Ничего.

Бес посмотрел на меня. В его взгляде я уловил мысль, что Гнус не откликнется, потому что откликаться некому. На пару мгновений Бес точно подумал, что балагур лежит где-то тут, в грязи, затоптанный конями, и мы его найдём, когда будет уже поздно.

— Он живучий, — сказал я. — Так что не хороните раньше времени. Может, к Щукарю ушёл, а мне только кажется. Давай искать.

Пошли дальше, перешагивая через туши, заглядывая в ямы и канавы. Рыжий шёл молча и внимательно смотрел под ноги.

— Гнус!!! — заорал Бес. — Отзовись, трепло!!!

И тут из-под огромной туши, лежавшей в сточной ложбине у коновязи, донеслось:

— … мать вашу… сюда… задыхаюсь…

Сказано это было глухим голосом, словно Гнус на себе непомерный вес держал.

— Здесь! — Бес кинулся к туше.

Туша принадлежала степняку. Это был здоровенный мужик, широкий, как бочка, в засаленном халате. Он лежал навзничь, раскинув руки, и с проломленным затылком. Похоже кони его потоптали. Из-под его бока торчала рука, которая шевелила пальцами и пыталась отпихнуть тушу.

— Вытащите меня… отсюда… — хрипел Гнус из-под мертвеца. — Эта свинья… на меня рухнула… не могу… дышать…

— Берёмся, — сказал Бес.

Мы втроём ухватились за халат пастуха и потянули. Тяжёлый, зараза, оказался — пудов восемь мёртвого мяса. Рыжий упёрся ногой в землю и дёрнул со всей силы. Туша съехала в сторону с чавканьем, и под ней показался Гнус.

Выглядел он так, что Бес хмыкнул, а Рыжий — Рыжий! — прикрыл рот рукой, потому что иначе бы засмеялся.

Гнус лежал, перемазанный грязью и навозом с головы до ног. Морда в саже, рубаха в клочья, на левом плече кровь — рукав разорван и под ним длинеый порез, от локтя до запястья. Но глаза нашего дурика горели куражом, и когда мы стащили с него мертвеца, Гнус сел, сплюнул грязь изо рта и сказал:

— Долго же вы, мужики. Я тут чуть не задохнулся под этим боровом.

— Ты как? — я присел рядом. — Рука?

— Рука — ерунда. Полоснул меня. Я от взрыва в канаву нырнул, а этот боров, — Гнус ткнул ногой в мертвеца, — Увидел меня, заорал и прибежал. Ну я его в пузо приложил, а он, паскуда, на меня сверху упал и лежит. Я под ним все это время провалялся, пока вы степняков гоняли. Чуть кишки мне не выдавил, боров жирный.

— Все время, — повторил Бес. — Ты там удобно устроился? Может, подушку принести надо было?

— Подушку! Ты бы полежал под таким быком! Он воняет, как… — Гнус замолчал, подбирая слово, — как всё, чем я за вечер перемазался, вместе взятое.

— А ты и так не цветами пахнешь, — заметил Бес.

— Я конским навозом пахну, потому что полз по нему на брюхе через весь лагерь. Между прочим, ради вас полз, неблагодарные вы скоты.

Рыжий протянул ему руку. Гнус ухватился и поднялся. Покачнулся, но устоял. Посмотрел на свою порезанную руку, пошевелил пальцами.

— Обработать и перевязать надо, — сказал я.

— Потом. Скажи лучше, как там? Получилось?

— Получилось, Гнус. Табун лагерь снёс, благодаря тебе. Ну а мы уж степняков раскатали.

— А полон?

— Освобождаем. Под сотню душ там.

Гнус посмотрел на меня. Потом на Беса и на Рыжего. Лицо у него было чумазое, рубаха в клочьях, по руке текла кровь, но он вдруг широко заулыбался, как улыбался всегда, от уха до уха.

— Значит, не зря я в навозе валялся, — сказал он.

— Не зря, — подтвердил Бес и хлопнул его по загривку, так, что Гнус качнулся. — Живой, чертяка. Дело сделал.

Рыжий ничего не сказал. Шагнул к Гнусу и обнял, одной рукой, как обнимал перед уходом. Гнус обнял в ответ и уткнулся лбом ему в плечо. Постоял так мгновение, потом отстранился и сказал:

— Ладно, хватит телячьих нежностей. У вас жрать есть? Я голодный, как три волка.

— Пошли, — сказал я. — Накормим. Заслужил.

Мы пошли обратно через пепелище. Гнус шёл, прихрамывая, но шёл сам, и по дороге трепался без умолку — рассказывал, как полз, как лошадь на него смотрела, как фитиль поджигал и руки тряслись. Бес шёл рядом, слушал, и не говорил «заткнись», как обычно, потому что сейчас Гнусов треп был лучше любой музыки.

У загона нас встретил Бурилом. Увидел Гнуса, оглядел его с головы до ног и спросил:

— Живой, герой?

— Живой, Атаман.

— Руку покажи.

Гнус показал. Бурилом посмотрел на порез, потрогал пальцем край раны.

— До кости не дошло. Заживёт. Дарьин отвар есть?

— Есть, на «Нави», — сказал я.

— Тащите и перевяжите этого героя, пока он кровью не изошёл. А ты, — Бурилом ткнул пальцем в Гнуса, — отмойся для начала в реке, а потом жрать иди и сиди, не мельтеши. Своё дело ты сделал.

— Атаман, — Гнус помялся. — А мне доля за горшок положена? Отдельная?

— Доля ему! — Бурилом хмыкнул. — Доля тебе положена такая же, как всем.

— А за борова?

— За какого борова?

— Я пастуха приложил. Он на меня потом упал и чуть не задавил. Это считается?

— Считается, — хохотнул Бурилом. — Отсыпем тебе богатств, болтун. Иди ешь, и молодец Гнус. Выручил всех, — он похлопал Гнуса по плечу.

Гнус ухмыльнулся и пошёл искать еду. По дороге обернулся и крикнул:

— Бес! А что, серьёзно подушку не принесёте?

— Иди уже, — буркнул Бес, но я видел, что он улыбается. Впервые за эту ночь.

К нам подошёл Волк, на ходу вытирая окровавленное лезвие о подол разорванного степного кафтана. Он оглядел пепелище, шумно вздохнул и сплюнул под ноги.

— Атаман, — Волк повернулся к Бурилому, кивнув на горы тел. — С трупами-то что делать? Сожжём от греха подальше или в землю зарывать начнём? Работы тут уйма — коней дохлых штук тридцать, да и степняков куча. Если по уму делать, мы тут до следующей ночи лопатами махать будем.

Бурилом насупился, почесал затылок и хмуро посмотрел на поле.

— Ямы копать будем, — вмешался я.

Волк удовлетворенно кивнул. Бурилом посмотрелн, на меня с подозрением

— А вот закапывать их не надо, — добавил я спокойно.

Бурилом так и замер с открытым ртом. Волк вытаращился на меня, словно я только что заговорил по-степному. По притихшей лощине пополз шепоток. Мужики у загона разом перестали работать и обернулись в нашу сторону.

Никто не проронил ни слова. Все просто смотрели на меня в повисшей тишине, ожидая, что я отшучусь.

Я молча обвел взглядом лагерь, а затем посмотрел на притихших бойцов.

— Они нам и после смерти послужат.