Бес лежал на мокрой земле, вдавив приклад самострела в плечо. Пальцы, вцепившиеся в дерево, свело судорогой.

Снизу, из лощины, тянуло кислым дымом, конским потом, запахом немытых тел, страха и нечистот. Бугристые шрамы от кандалов на запястьях напоминали об этом запахе. Четыре года на весле принесли эти рубцы да мёртвого Стёпку на дне реки.

Обычно Бес держал эту память на самом дне, под замком, но сейчас замок сорвало. Внизу, за кострами степняков, чернел деревянный загон для невольников. От одного взгляда на него фантомная цепь снова стянула лодыжки, а в груди поднялась такая черная ярость, что застучало в висках.

Его колотило. Бес до крови прикусил губу, злясь на эту дрожь. Не время. Совсем не время.

Он за старшего на этом гребне. Кормчий выбрал его, а не Волка или Лыко. И Бес знал почему. Ярик вытащил его из преисподней, дал свободу, самострел и право на месть. Кормчий посмотрел на него своими бездонными глазами и коротко бросил: «Ты пойдёшь, друже. Ты справишься» — в этих словах звучала вера, а не приказ. Подвести его было страшнее, чем снова надеть колодки.

План был прост, словно вырубленный топором. Ждать, пока Гнус кинет горшок и табун снесет лагерь. Ждать, пока ошалевшая степь бросится к воде прямо на щиты ватаги. А потом Кормчий швырнет свой горшок в самую гущу давки.

И только после этого огненного цветка Бес должен скомандовать залп.

«Если вы стрельнёте раньше, они поймут, что бьют с высоты, — звучал в голове спокойный голос Кормчего. — Развернутся и полезут на холм. Пятнадцать против сотни в рукопашной — это смерть для вас и конец для нас. Терпи, Бес. Жди горшок».

Бес лежал на мокрой хвое, жевал горечь во рту и терпел.

Рядом тяжело дышали Радимовы лучники. Юсуф лежал неподвижно, но его пальцы на тетиве ходили ходуном. Соседний русич так вцепился в лук, что тот аж поскрипывал. Их тоже трясло от злобы и ожидания крови.

Бес скосил на них глаза и понял: если он сейчас даст слабину — они поплывут. Вспылят, пальнут раньше времени, и тогда вся ватага внизу ляжет. Сегодня он для них — якорь.

Бес закрыл глаза. Вдохнул запах сырой хвои, вытесняя вонь невольничьего загона. Медленно выдохнул. Фантомные кандалы разомкнулись, ярость свернулась в тугой ком.

Он открыл глаза. В них больше не было пламени. Только холодная ярость.

— Слушать сюда, — процедил Бес так тихо, что слова едва шелестели над землей. — Мы сейчас — камни. Нас нет. Кто спустит тетиву до того, как Кормчий кинет огонь, — получит мой болт в затылок. Поняли меня?

Юсуф сглотнул и коротко кивнул. Русич замер.

Бес снова положил палец на рычаг и уставился в темноту лощины. Там, внизу, Кормчий прямо сейчас готовился к высадке, держа в руках жизни полусотни человек. Ярик не дрогнет.

И Бес тоже не дрогнет. Пусть только рванет горшок.

Всё началось резко.

С дальнего края лощины ударил взрыв, и в следующий миг в небо рванулся столб багрового пламени, высветивший верхушки сосен и нижнее брюхо облаков. Грохот пришёл следом, прокатился по низине, ударил в склоны и хлестнул по ушам.

Триста лошадей, секунду назад стоявших в полусне, сорвались разом. Тёмная масса вздрогнула, распалась на сотни тел и хлынула на лагерь, как вода из прорванной плотины. Эта лавина понеслась, сминая шатры, костры и спящих людей.

Очаги разлетелись первыми. Горящие угли градом осыпали сухой войлок, и огонь занялся мгновенно. Выстроенные полукругом телеги вспыхнули, как хворост. Через минуту лощина превратилась в ревущую печь, в которой метались искаженные тени коней и людей.

Бес смотрел в этот ад, не мигая.

Степняки выскакивали из шатров прямо под копыта. Бес видел, как один вынырнул из темноты, попытался выхватить саблю и тут же исчез под конскими тушами — просто стерся, будто его не было. Другой успел отпрыгнуть, но вторая лошадь сбила его с ног, а третья с хрустом прошла прямо по груди.

Вопли стояли такие, что у Беса заломило зубы, но он вслушивался, разделяя крики и треск дерева, потому что ждал звуков со стороны воды. Оттуда, где Ярик.

Глядя на мясорубку внизу, Бес на секунду вспомнил того тощего, страшного пацана. Сейчас этот же пацан спокойно и расчётливо управляет смертью сотен людей, как заправский палач. Ватага считала Кормчего везучим, каторжане шептались про колдовство, но Бес знал правду. Ярик просто брал на себя ту грязь, от которой отворачивались другие. И для Беса всё было предельно просто: Кормчий снял с него кандалы. За это Бес будет убивать любого, на кого Ярик укажет пальцем.

Сквозь гул пожара снизу, от невидимой кромки воды, донесся ритмичный стук. Так бьют обухами по толстому дереву.

Мужики вбивали колья в берег.

Началось.

Бес до хруста в пальцах стиснул ложе самострела и замер. Сейчас не его время. Его время придёт, когда Кормчий кинет свой огонь в толпу. А до того — жрать землю и не дышать.

Рядом заворочался Юсуф, невольно приподнимая голову, чтобы разглядеть бойню. Бес молча положил ладонь ему на затылок и вдавил лицом обратно в сырую хвою.

— Лежи. Рано, — одними губами выдохнул он.

Юсуф подчинился. Лежали все пятнадцать мужиков на гребне холма, невидимые во тьме, как призраки. Ждали.

Внизу, из дыма к спасительной воде побежали первые степняки. Бес не видел самой стены, но услышал, как сквозь шум прорвался сухой, хлесткий треск самострелов. Ярик запустил свою мельницу.

Бес лежал, смотрел на огонь и ждал горшок.

Бой внизу шёл тяжело.

Бес видел не всё — дым и темнота скрадывали детали, — но слышал достаточно. Сухой треск самострелов шёл ровно, залп за залпом, и между ними — короткие вопли, хрипы и удары, с которыми тела падали в мокрый песок. Степняки вываливались из дыма и ложились перед стеной, один за другим.

Потом наступило затишье. Самострелы замолчали. Бес напрягся, до боли вслушиваясь. Снизу послышались резкие гортанные команды, удары древками копий по спинам. Властный, хрплый голос бил по остальным, сколачивая степняков обратно в строй.

— Строятся, — прошептал Юсуф рядом. Он тоже всё понял.

— Знаю, — процедил Бес. — Лежи.

Из дыма вышел строй — тёмная ровная линия, ощетинившаяся железом, которая двинулась к воде мерным шагом. Они шли молча, прикрываясь щитами. По этому злому молчанию Бес понял — паника кончилась, эти идут убивать.

На полпути строй остановился. Прозвучала команда. Луки поднялись вверх. Тетивы натянулись. Стрелы ушли в небо чёрным роем и обрушились на стену щитов. Стук, треск, летящая щепа, но деревянный гуляй-город выстоял.

Ещё команда. Послышался лязг железа и строй рванул вперёд, на штурм.

Самострелы внизу ударили. Передний ряд степняков посыпался, но задние перешагнули через трупы и побежали дальше.

Удар.

Бес почувствовал его всем телом этот грохот, с которым люди врезались в стену. Доски надсадно скрипнули. Снизу понеслись яростные крики, хрипы, лязг сабель об оковки. Рогатины били, самострелы щёлкали, но степняки давили массой. По звукам Бес понимал — там, внизу, сейчас очень тяжело. Смертельно тяжело.

Он пытался разглядеть в этой копошащейся мясорубке своих. Искал Бурилома, Волка, Клеща, но видел только мешанину теней, и отличить ушкуйника от степняка было невозможно. Только белые повязки на руках иногда мелькали во тьме, когда багровые отсветы пожара падали на берег.

А потом снизу донеслось пение. Бес не сразу понял, что это. Хриплый голос, срывающийся на рык, вколачивал слова в ночной воздух. Слова были грубые, злые и под их такт снова начали ровно щёлкать самострелы.

Кормчий пел, задавая ритм своей кровавой мельнице. Мужики подхватывали, и залпы пошли ровнее, слаженнее.

— Ногу в стремя — тянем жилу!!! — доносилось снизу сквозь лязг и хрипы.

— Стальным зубом — прямо в рыло!!!

Бес до скрипа стиснул челюсти. Мышцы гудели от напряжения, каждая жила в теле требовала вскочить, слететь вниз по склону и врубиться в эту кашу, помочь своим, потому что своим было плохо. Он слышал это по скрежету упоров, ползущих по мокрой земле, по надсадному рёву Силы, по мату Бурилома. Стену продавливали к воде.

Рядом с Бесом молодой русич задышал часто и рвано. Бес покосился — парень лежал на боку, вцепившись в лук. Глаза у него были безумные, губы тряслись.

— Наши, — прошептал русич. — Наших давят. Надо…

— Лежать, — отрезал Бес.

— Там Кузнец! Там Сила! Они…

— Лежать, я сказал.

Парень не услышал. Или услышал, но тело уже не подчинялось разуму. Он конвульсивно дёрнулся, вставая на колено. Рука потянулась к колчану, рот раскрылся для боевого клича. Бес понял: сейчас он заорёт, пустит стрелу, степняки увидят засаду, развернутся и полезут наверх.

Бес бросился на него без раздумий.

Всем телом, не щадя, сбил парня с колена и с размаху вдавил лицом в сырую хвою. Лук отлетел в сторону. Парень дёрнулся, пытаясь вывернуться, но Бес навалился на него всем весом и жёстко сдавил ему горло предплечьем, перекрывая воздух.

— Сдохнуть хочешь⁈ — прошипел Бес прямо ему в ухо. — Завалить всех хочешь⁈ Там Кормчий стоит! И пока он не кинет огонь — мы лежим и жрём землю! Терпи, сука! Терпи!!!

Парень обмяк. Тело под Бесом перестало дёргаться, и из-под предплечья донёсся тихий скулёж, как у пса, которого рвет с цепи, но ошейник не пускает. Бес продержал его так ещё десяток ударов сердца, убедился, что истерика сбита, и откатился на свою позицию.

Руки ходили ходуном. Бес подобрал самострел, лёг обратно на землю и вдавил приклад в плечо.

Внизу стена трещала. Кормчий пел. Мужики хрипели считалочку сквозь сжатые зубы.

— Речка спишет приговор!!!

Бес лежал и ждал. Один горшок — и он откроет для степняков ворота в смерть.

Ну давай, Кормчий. Давай.

Стену давили уже так, что Бес слышал, как трещат доски. Не скрипят, а именно трещат, с тем звуком, от которого деревенеет загривок, потому что после треска идёт хруст, а после хруста — пролом, и тогда степняки хлынут в дыру, и всё кончится.

Песня внизу захлёбывалась. Ярик ещё пел, но голос его хрипел и срывался, и мужики подхватывали через раз, задыхаясь. Самострелы щёлкали реже. Рогатины ещё работали, но удары шли тяжелее, будто мужикам за стеной не хватало сил на замах.

Бес видел сверху, как степняки набились перед щитами в одну кучу. Передние упирались в стену, задние давили на передних, и вся эта масса шевелилась и рычала.

Набились словно рыбы в вершу.

Бес перестал дышать.

Внизу Ярик перестал петь. Эта тишина после хриплой считалочки повисла над берегом короткой передышкой.

Из-за деревянной стены поднялась рука. В ней было что-то круглое, и от него бежал рыжий огонёк, рассыпая искры. Рука описала дугу и отпустила. Горшок полетел над стеной, перевернулся в воздухе и канул в копошащуюся массу перед щитами, провалился между тел, будто его проглотили.

Рвануло так, что Беса вжало в землю.

Вспышка на миг выбелила лощину от берега до склона. Тех степняков, кто стоял ближе всего, просто разметало, швырнув в стороны. Ударная волна хлестнула вверх по склону, обдав лицо сухим жаром. Сырая хвоя вокруг зашипела от прилетевших искр.

Оглушённые, залитые чужой кровью степняки шатались, мотали головами, кто-то выл, зажимая разорванное лицо, кто-то полз. Но большинство стояло, потому что среди них был сотник. Бес отлично видел его сверху — здоровый мужик в добротной кольчуге, в шишаке с конским хвостом. Вокруг него сплотились пятеро в тяжелой броне, личная охрана. Сотник яростно орал и бил древком копья тех, кто пытался пятиться, разворачивая бегущих обратно к стене. Пока он стоял на ногах, толпа держалась.

И тут дрожь предвкушения ушла. Руки легли на самострел спокойно. Пальцы нашли рычаг, и мир сузился до предела: цель, болт и десять саженей ночного воздуха между ними.

Бес поднялся во весь рост. Пятнадцать мужиков на гребне разом вскинули головы, увидев его силуэт на фоне багрового неба.

— За наших! — рявкнул Бес. — Работаем!!!

Он вскинул самострел и поймал в прицел сотника. Тот стоял вполоборота, конский хвост на шишаке мотался из стороны в сторону. Шея над воротником кольчуги была открыта, будто специально подставленная под выстрел.

Тетива сухо хлестнула.

Болт вошёл сотнику ровно в шею. Тот выронил копьё, судорожно схватился за пробитое горло обеими руками, замер на одно долгое мгновение и рухнул лицом в грязь. Конский хвост упал в кровавую лужу.

Рядом легла его охрана. Первый залп с холма снес лучших бойцов, которые держали строй вокруг командира. Охрана посыпалась, и строй, который она скрепляла, рухнул вместе с ней.

Степняки завыли. Это был уже не боевой клич, а животный вой людей, которые потеряли вожака и оказались в капкане. Толпа, зажатая между стеной щитов и холмом, закрутилась на месте, как отара овец, в которую ворвался волк.

— Крюк на тетиву!!! Заряжай!!! — заорал Бес.

Вдел сапог в стальное стремя, наклонился, зацепил тетиву поясным крюком, рванулся вверх всем телом. Тетива встала на зацеп с сухим щелчком. Болт в желоб. Вскинул, поймал мечущуюся тень внизу, спустил. Кто-то упал, Бес даже не смотрел кто. Стремя, крюк, рывок, болт, выстрел. Рядом Юсуф работал луком, натягивая и спуская одним плавным движением. Стрелы уходили вниз так часто, что казалось, южанин стреляет без перерыва.

Из-за стены щитов вылетел второй горшок.

Бес увидел рыжую дугу на фоне чёрного неба. Горшок упал левее, туда, где степняки сбились кучкой, пытаясь уйти вдоль берега. Взрыв швырнул тела в воду, река вскипела от осколков. Те, кто устоял на ногах, в панике метнулись прочь от берега — обратно, прямо под болты с холма. Пятеро легли сразу, остальные шарахнулись к стене, и там им в лица ударили рогатины. Мужики за щитами всё ещё рычали свою считалочку и били самострелами.

Бес стрелял. Стремя, крюк, рывок, болт. Кожа на пальцах стёрлась до мяса, на деревянном ложе оставались бурые мазки его собственной крови, но он не чувствовал боли. За четыре года на веслах вся боль выгорела дотла. Осталась только ледяная пустота, которую он сейчас жадно заполнял чужой кровью. Выстрел. Ещё один шаг к свободе. Выстрел. Это за Стёпку, пошедшего на дно с камнем на шее. Выстрел. Это за шрамы на запястьях. Бес просто делал ту работу, ради которой выжил.

Молодой русич, которого Бес недавно давил лицом в грязь, стоял на колене рядом, скалился в безумной ухмылке, судорожно вдыхая воздух через стиснутые зубы, и отправлял стрелы вниз одну за другой, потому что ненависть — лучший прицел.

Четвёртый горшок.

Последний. Из-за стены его швырнули с такой силой, что он улетел дальше предыдущих и грохнул в самой середине того, что осталось от степного отряда. Взрыв поднял столб земли и тел. Камыш у воды лёг от ударной волны.

Те, кто ещё стоял на ногах, сломались и побежали кто куда — в спасительный дым, в холодную воду, вдоль берега. Они бросали оружие, роняли щиты, спотыкались о мёртвых товарищей. Десяток. Может, полтора — всё, что осталось от сотни рубак.

Бес хладнокровно стрелял бегущим в спины. Болты догоняли степняков в темноте, пробивали доспехи. Один из врагов попытался вскарабкаться вверх по склону, цепляясь голыми руками за корни. Три болта с холма ударили его в грудь одновременно, и он молча покатился вниз, ломая сухой кустарник.

Потом стрелять стало не в кого.

Те, кто успел убежать, растворились в едком дыму. Остальные лежали на изрытом берегу. Некоторые ещё ползали и тихо стонали, но никто больше не пытался встать.

Бес медленно опустил самострел. Руки налились свинцом, плечи горели, содранные ладони саднили.

Внизу, за стеной из побитых стрелами щитов, стояла звенящая тишина. Мёртвые лежат. Живые стоят и не могут поверить, что до сих пор дышат.

Бес сплюнул горькую слюну и посмотрел на своих. Пятнадцать стрелков стояли на гребне. На грязных, закопченных лицах не было радости, только усталость людей, которые закончили свою работу.

— Зарядить болты, — скомандовал Бес. — Идём вниз. Добивать.