Двор Третьяка просыпался неохотно, в сером речном тумане.

Бес с Клещом вернулись с раннего торга, едва над крышами посветлело. Притащили полную рогожу горячих калачей, копчёной рыбы, пучок зелёного лука и квасу. Свалили всё на лавку под навесом, и двор сразу налился духом печёного хлеба.

Ватага навалилась на еду без церемоний. Калачи рвали руками, рыбу делили ножом, лук хрустел на зубах.

Я пил квас и смотрел на своих. Волк в третий раз пробовал пальцем лезвие топора, хотя точил его с вечера. Бугай ел слишком жадно, как перед дальней дорогой. Лыко крутил в пальцах нож да косился на ворота.

Перед делом всегда так. Я знал это, потому что и сам нервничал.

Тишину сломал Гнус. Он поднялся с лавки, держа халат на вытянутой руке, будто дохлую крысу.

— Опять в эту парилку лезть, — вздохнул он.

— Лезь-лезь, Касим, — Бес ухмыльнулся. — Тебе идёт. Богатый, важный, рожа кислая — вылитый купчина.

— Рожа кислая, потому что в этом тряпье преть. — Гнус через голову натянул халат, завозился с поясом. — Вам хорошо, в портках бегать, а я тут как сом в коптильне.

— Зато при серебре, — встрял Клещ с набитым ртом. — Швыряй чужое да капризничай. Кому война, а кому мать родна.

Гнус намотал чалму криво, набок. Карасик прыснул.

— Дай помогу. — Пацан вскочил, перемотал чалму ровно, уже навострился за дорогу. — Вот. Теперь господин как господин.

— Учись, неслух, — Гнус приосанился, мигом войдя в роль. — Может, и из тебя купец выйдет. Лет через сто.

Бугай отложил недоеденный калач, встал, повёл плечами. В спине хрустнуло. Покрутил руками, будто примеряясь, кого сегодня придётся выдёргивать из свалки.

— Моё дело простое, — пробасил он. — Стой да гляди грозно. Это я умею.

— Грозно гляди, а руки придержи, — сказал я. — Тебе сегодня не рубиться, а только пугать.

Я допил квас, поставил кружку. Двор притих и повернулся ко мне.

— Слушайте последнее. Гнус с Бугаём — на торг, шуметь, чтоб сборщики Зуба сами сбежались. Рыжий, Лыко — за сборщиками идёте до самого их логова. Бес ведёт. Волк со мной, а остальным быть наготове. — Я обвёл их взглядом. — Друг от друга поодаль держитесь, а не кучей. На меня не оглядываться, глазами своих не выискивать. Каждый знает своё дело.

Кивнули.

— И главное. — Я выждал. — Сегодня без трупов. Кого надо — оглушить, связать, оттащить в сторону, но не убивать, пока я команду не дам. Один лишний покойник — и весь город встанет на дыбы, а нам тут ещё дела делать. Ясно?

— Ясно, Кормчий, — ответил за всех Волк.

Я поднялся. Под рёбрами привычно похолодело — как перед заходом в узкую протоку, где ошибиться можно только раз. Сегодня нужно сделать все точно и вовремя, без ошибок. Один промах — и вместо книги мы повезём домой собственные головы. Если повезём.

Карасик топтался рядом, заглядывал в глаза. Я знал, чего он ждёт, и сказал раньше, чем он попросился:

— Ты на воротах. Как вчера.

Лицо у пацана вытянулось.

— Опять⁈

— Опять. Двор без глаза не оставлю. Это не в наказание, Карасик. Я тебе доверяю охрану. — Я положил ему руку на плечо. — Чужой подойдёт — свистнешь. Беда — орёшь. На тебе сегодня весь наш дом. Потянешь?

Пацан засопел, но кивнул.

— По местам, — сказал я.

Двор пришёл в движение. Гнус, кряхтя, оправил халат и сделался важным. Бугай навис над ним горой. Бес сунул нож за пазуху, подмигнул Карасику. Волк закинул топор под полу кафтана.

Началось.

* * *

Я сидел в харчевне у самого края торга, над кружкой остывающего сбитня. Место выбрал с умом: отсюда весь меховой ряд лежал передо мной как на ладони, а сам я терялся в полумраке, как один из десятка мужиков, что с рассвета греют брюхо горячим питьём.

Волк стоял поодаль, у лотка с горшками. Привалился к столбу, ковырял в зубах щепкой, глядел в никуда. Натурально скучающий бездельник, каких на торгу пруд пруди. Только я знал, что под этой ленью он держит глазами весь ряд.

Касим выкатился на торг шумно, как и было задумано.

Гнус играл с лихвой. Он важно плыл вдоль лавок, отдуваясь и обмахиваясь платком, а Бугай возвышался за его спиной глыбой и раздвигал толпу могучей грудью. Касим тыкал перстом то в один лоток, то в другой, гортанно лопотал, коверкал слова, словно заморский гость, которому весь этот север не по нраву.

У мехового ряда он встал. Купец почуял богатого дурака и подсунул ему лучшую связку соболей.

Касим повертел мех, понюхал, скривился.

— Плёхой мех! — заголосил он на весь ряд. — Моль ел! Я дома такой собака под лавка бросал! Ты мне порченое суёшь, борода?

— Да ты что, господин! — взвился купец. — Первейший соболь, к самому князю такой идёт!

— Кньязь? — Касим фыркнул. — Твой князь у меня дома ворота сторожил бы! Давай хороший, не жалься!

Я отхлебнул сбитня, пряча усмешку. Гнус разошёлся не на шутку. Сбавить бы ему — а то переиграет, и какой-нибудь приметливый мужик задумается, отчего южанин бранится по-нашему складно, а товар хвалит коряво. Но толпа только посмеивалась да глазела на дармовое представление.

Касим швырнул на прилавок горсть серебра — больше, чем стоила связка, — забрал соболей, сдачи не взял. Купец расплылся в улыбке. По торгу побежал шепоток: приплыл богатый бусурман, сорит серебром, как дурак на поминках.

Этот шепоток мне и был нужен, так что долго ждать не пришлось.

От дальнего конца ряда отделились трое и неспешно двинули к нашим. Эдак вразвалочку перли. Сразу видно хозяева. Кожаные стёганки, дубинки у пояса, сытые рожи. Толпа перед ними расступалась сама, лотошники отводили глаза. Зубовы псы показались.

Я отставил кружку. Под ложечкой подобралось.

Передний — кряжистый, с приплюснутым носом — встал перед Касимом и лениво похлопал дубинкой по ладони.

— Здорово, гость дорогой. С прибытием. — Говорил он ласково, и от этой ласки несло бедой. — Торгуешь, значит. А мыт платил?

— Какой мыт? — Касим вскинул брови. — Я в порт мыт платил! Дважды!

— То городской, а это наш. Особый. За спокойствие. — Псина оскалился. — Торг — место лихое, народишко тёмный. Обчистят гостя, а то и нож под ребро сунут. А с нашим мытом ходи спокойно. Никто не тронет.

Бугай за спиной Касима подобрался, рука поползла к поясу. Я стиснул кружку, но Бугай вспомнил наказ, руку убрал и остался стоять глыбой. Сборщик скользнул по нему взглядом, прикинул, хмыкнул — мордоворот при богатом купце дело обычное, не его забота.

— Гра-абят! — заверещал Касим, картинно хватаясь за грудь. — Среди бела дня грабят! Где стража?

— Стража? — Двое за спиной переднего заржали. — Зови, зови. Прибежит — с тебя ж первого и стрясёт, да побольше нашего.

Касим пыхтел, краснел, тянул время, торговался, божился чужими богами. Но в конце концов, как и положено пуганому богачу, полез за пазуху и отсыпал в подставленную ладонь жирный кусок серебра.

Передний взвесил серебро, кивнул довольно.

— Вот и сговорились. Торгуй на здоровье, гость. Тронет кто — нас спроси. — Он сунул добычу за пазуху, и троица двинулась дальше вдоль ряда, к следующей лавке.

Я выдохнул.

Наживку заглотили вместе с крючком. Теперь главное не упустить, куда они это серебро понесут.

Я скользнул взглядом по толпе. Где-то там, в этой каше, уже двигались двое моих — готовые сесть псам на хвост.

Псы пошли вдоль ряда, а из толпы за ними выскользнули Рыжий и Лыко. Я и не приметил, откуда они взялись, будто из воздуха соткались. Рыжий пристроился шагах в двадцати позади, зевнул, перехватил под мышкой пустую корзину. Он играл мужика с торга, что бредёт себе домой. Лыко забрал в сторону, по другому краю ряда, на одной высоте с псами.

Я поднялся, бросил монету за сбитень. Поймал взгляд Волка, качнул головой — пошли.

Бес возник рядом, как из-под земли.

— За мной, поодаль, — шепнул он и нырнул в боковую улочку.

Мы шли не за псами, а в стороне, проулком вдоль торгового ряда. Бес вёл уверенно. На углах притормаживал, ловил что-то взглядом поверх крыш да заборов, снова сворачивал. Я приглядывался и не сразу понял, на что он смотрит.

Оказалось на Рыжего.

Рыжий, бредя за сборщиками, нет-нет да подавал знаки. То поправит шапку, значит псы свернули вправо. Переложит корзину из руки в руку — прямо пошли. Лыко с другого края дублировал, чтоб Бес не упустил, если Рыжего заслонит толпа. А Бес по этим знакам вёл нас то дворами, то проулками — так, что мы ни разу не вышли псам на глаза и ни на шаг не отстали.

Я шёл и ловил под рёбрами странное тепло. Раньше в ватаге все вразнобой жили и это чувствовалось, а теперь стали одной командой.

Я согнал с лица улыбку. Рано радоваться.

Город менялся под ногами. Проулки полезли вверх, к холму. Заборы поднялись, дома пошли справнее, под подошвой легла мостовая вместо чавкающей грязи. Мы подбирались к Каменному концу.

У старого лабаза, вросшего в склон на самой границе, псы встали.

Бес придержал нас за углом. Я выглянул.

Подворье стояло особняком за высоким забором с заострённым верхом. Массивные ворота располагались прямо посередине. У ворот топтались двое, и сразу было понятно, что не торговая шваль, а крепкие лбы с дубинами. Они зыркали по сторонам, цепко осматривая улицы. Перед нами был бывший склад, а может, ростовщичий двор — не разберёшь.

Передний сборщик кивнул охране, стукнул в ворота условным перебором. Калитка приоткрылась, его оглядели, впустили. Следом скользнули двое.

Судя по предосторожностям, именно сюда стекалась казна с торга. Не ошиблись мы.

Мы отошли в проулок за лабазом и забились в тесный угол. Рыжий с Лыко возникли рядом бесшумно.

— Нашли, — выдохнул Лыко. — Логово ихнее.

— Логово сборщиков, — поправил я. — Не Зуба. Сам он сюда не ходит, ему незачем. — Я перевёл дух и прикинул, как пристроить каждого. Времени будет в обрез. — Слушайте. Рыжий, Лыко — на вас новое дело. Как только псы выйдут, двор этот бросайте, тут мы сами досидим. Идите искать самого Зуба. Узнайте где живёт и где вся свора в кучу сходится. Найдёте — сразу к нам. К ночи мне про него всё знать надо.

— А вы? — спросил Рыжий.

— А мы тут. Дождёмся, кто из этого двора с серебром наверх пойдёт. — Я кивнул на лабаз. — Дьяка ждём.

Рыжий кивнул, и они с Лыко растворились в проулках так же тихо, как пришли.

Волк глянул на меня искоса.

— К ночи, говоришь. Спешим, выходит?

— Спешим, — сказал я. — Бес, ищи, откуда двор виден, а нас — нет. Сядем, подождём гостя.

Бес отыскал нам нору — пустой амбар через проулок от логова. Мы влезли на чердак по гнилой лестнице, зарылись в сухую солому под самой кровлей. Сквозь щели в почерневших досках открывался весь двор: ворота, два сторожа и кусок забора. Внизу можно было пройти в трёх шагах от нас и не учуять.

Пахло старым зерном, пылью и мышами. Волк улёгся у одной щели, Бес у другой. Я лёг между ними, подгрёб соломы под локти и стал смотреть на ворота.

И ждать.

Время в засаде тянется не так, как в деле. В драке оно летит, моргнуть не успеешь, а в ожидании ползёт, густое, как смола на холоде. Солнце перевалило за полдень, поползло к закату. Тени во дворе вытянулись. Сторожа сменились — пришли двое других, таких же хмурых. Дважды стучали в ворота, кого-то впускали, кого-то выпускали. Дьяка всё не было.

Я лежал, смотрел на ворота и в сотый раз прогонял в голове всё дело.

Дело висело на тонком.

Возьмём дьяка — и часы пошли. Дьяк к хозяину с серебром и книгой не вернётся. К утру боярин хватится: где мой человек, где моё серебро, где записи? И поймёт, что дьяка и книгу увели.

А книга или записи — это считай удавка, если в чужие руки попала. За такое боярин не то что город — мать родную спалит, лишь бы вернуть.

Значит, у нас одна ночь. К рассвету надо успеть и книгу передать купцам в руки, чтоб боярину её было уже не отнять, и Зуба со сворой — под нож пустить, чтоб хозяин остался без клыков. Тогда к утру он проснётся голым. И пускай хватается за голову — кусать-то уже нечем.

А если не успеем? Если Рыжий с Лыко к ночи Зуба не сыщут? Тогда хреново. Дьяка взяли, шум подняли — а добить не успели. Боярин спустит на нас всю свору, и будем мы по чужому городу метаться, как зайцы, с записями за пазухой да с ножом, что вот-вот войдёт в спину.

Я поймал себя на том, что грызу соломину. Сплюнул.

Скверно было ещё и оттого, что тут я слепой. На воде почуял бы всё за версту — где дно или где струг. Тут приходится головой работать да чужими глазами. Глазами Рыжего, что где-то сейчас крадётся за Зубом. Глазами Волка под боком.

Привыкай, капитан. Не всё на свете вода.

Солнце уже зацепило крыши, когда ворота скрипнули снова.

Я толкнул Волка локтем, но он и так уже смотрел.

Из ворот вышел человек, какого в таком логове и не ждёшь. Дорогое сукно, холёные руки, бледное лицо. Явно из тех, что живут над книгами, а не на ветру. Подбородок он держал высоко, будто выходил из боярских палат, а не из воровской норы. К груди прижимал тяжёлую суму и держал её, как мать держит дитя. Сзади шли двое крепких охранников.

Вот он наш пассажир.

Он повернул в гору и отправился к Каменному концу.

— Вот он, — шепнул я Волку и Бесу. — Наш. Берём тихо.

Мы обошли дьяка спереди.

Бес знал тут каждую щель. Пока дьяк со своими шёл в гору по людной улице, мы нырнули в проходной двор, проскочили дворами, перемахнули низкий заборчик и вынырнули впереди — в пустом переулке между двух высоких заборов. Каменный конец уже накрыли сумерки. Лучшего места для дела не сыскать.

Залегли. Волк в нишу у ворот, Бес за поленницу, я в тень за углом.

Послышались шаги. Сперва дробные, лёгкие это дьяк. За ними тяжелее — охрана. Они вошли в переулок, не чуя беды: дьяк впереди, прижав суму, двое сзади, вразвалку.

Я дал им пройти до середины и махнул.

Дальше всё прошло в несколько ударов сердца.

Волк выступил из ниши за спиной заднего и без замаха опустил обух ему под затылок. Тот сложился, как мешок, даже не охнув. Второй только начал оборачиваться — Бес уже висел у него на плече. Рукоять ножа коротко мелькнула и ударила в висок. Охранник осел в грязь рядом с первым.

Пара мгновений и двое лежали, будто прилегли поспать.

А я шагнул к дьяку.

Он успел открыть рот, но я впечатал его спиной в каменный забор и сунул кулаком в «солнышко». Дьяк выпучил глаза и согнулся, а я другой рукой рванул суму. Ремень лопнул. Сума осталась у меня.

Дьяк обмяк, мелко затрясся под моей рукой. Глаза вылезли из орбит, заметались — с меня на лежащих охранников, обратно на меня. Он ждал ножа в брюхо. По глазам было видно: он уже хоронил себя.

— Не ори, — сказал я тихо. — Незачем. Резать тебя не буду.

Он не поверил. Да и кто бы поверил на его месте.

Я открыл суму. Внутри тускло блеснуло серебро, а сверху лежала книга в коже, с потёртыми углами. Я вынул её, сунул за пазуху. Потом запустил руку в серебро, зачерпнул две полные горсти, протянул дьяку.

— Держи. Твоё.

Он уставился на серебро, ошарашенный происходящим.

— Слушай и запоминай. — Я говорил ровно, негромко. — Вот тебе жизнь. Вот серебро. Бери, выходи из Устья с первым же обозом и беги, куда глаза глядят. Хоть на полночь, хоть к бусурманам. Чем дальше — тем дольше проживёшь. А взамен скажешь мне одно. Чьё это серебро? Кому ты книгу носишь?

Дьяк сглотнул, облизал губы.

— Меня… меня убьют, — выдавил он шёпотом. — Скажу — убьют.

— Не скажешь — убью я, прямо сейчас, — обронил я буднично. — А скажешь — успеешь убежать. И вот ещё, дьяче. К хозяину тебе теперь дороги нет. Книга у меня. Стало быть, ты его уже продал — просто пока молчишь. Так молчи где-нибудь подальше.

Я смотрел, как он ломается.

Дьяк зажмурился. Губы у него затряслись.

— Ставр, — выдохнул он. — Боярин Ставр. Серебро его и записи ему ношу.

Я слыхал это имя. Его поминали среди первых людей города — среди тех, кто в вече садится на переднюю лавку.

Дьяк ждал, зажмурившись и дыша через раз.

Я сунул серебро ему за пазуху сам, раз уж он не брал. Похлопал по щеке, легонько, как треплют по морде смирную лошадь.

— Умница. Живи. Беги и быстро. Скоро некому тебя будет преследовать. Недолго твоему хозяину осталось.

Упрашивать его не пришлось. Он кое-как поднялся, прижал ладонью звякнувшее за пазухой серебро и канул в тёмный проулок. Только его и видели.

Я взвесил суму в руке — серебра в ней ещё хватало. Книга грела грудь.

Волк отёр обух о штанину поверженного, выпрямился.

— Имя есть. Книга есть. — Он глянул на меня. — Что теперь?

Я посмотрел на темнеющее небо. Ночь подступала, а с ней — наши часы. Где-то в этом городе Рыжий с Лыко вынюхивали Зубово логово. К утру боярин Ставр проснётся и хватится своих записей. А до утра нам надо успеть всё.

— Теперь? — Я застегнул кафтан поверх книги. — Теперь идём к Зубу. Этой же ночью.