Волк шёл третьим.

Впереди скользил Бес, бесшумный, как тень. Посередине шагал Кормчий. Волк замыкал — по старой привычке прикрывал спину — и смотрел в эту спину уже которую сотню шагов.

Ночное Устье текло мимо тёмными подворотнями. Волк по наёмничьей выучке подмечал всё разом: где подворотня, откуда сподручно ударить, где собака на цепи, где тын пониже, чтоб уйти через чужой двор. Рука сама держалась поближе к топору под полой. Город чужой и злой, расслабляться нельзя.

Только мысли его были не о городе, а о спине впереди.

Ещё совсем недавно этот самый Кормчий был не Кормчим, а приблудой — тощим щенком, которого Волк своими руками примотал к форштевню, чтоб река взяла своё. Балласт. Лишний рот.

Как давно это было и вроде совсем недавно.

А ведь Волк метил на главаря и метил всерьёз. Бурилом был стар нутром, хоть и телом медведь. Стал осторожен, как всякий, кто долго прожил. Атаман водил их щипать купчишек по мелочи да трястись над каждой головой. Волк же всегда хотел больше. Ему нужна была земля. Вотчина своя. Имя, которое отняли у него по праву младшего сына, выкинув из боярского терема в эту речную грязь с одним топором да злостью.

Он бы свалил Бурилома. Дай срок — свалил бы.

Но не срослось, потому что щенок начал приносить такое, против чего не попрёшь.

Волк загибал пальцы в уме.

Самострелы. Не те деревянные дорогущие хреновины, а со стальными дугами, что бьют кольчугу, как шило — бычий пузырь. С ними десяток ватажников стоил сотни.

Ушкуй сделал двухмачтовый, с косыми парусами да с парусом на носу, который Кормчий и за мачту не считал. Ещё диковинные доски-шверты приладил по бортам. Лодка получилась, что плюёт встречному ветру в рожу и прёт против него. Волк своими глазами видел, как речники на берегу крестились, глядя на них. Громовая смесь еще. От Изяслава их два раза спас.

Южный караван взяли под наёмной охраной. Кормчий вывел на него нагло из засады, а они добили по команде, не потеряв никого. Два струга и торговец полный гриди. Добычи набрали на три боярских терема.

Против такого не попрёшь. Дурак тот, кто рубит руку, что золотом сыплет. А Волк дураком не был. Покуда щенок приносит победы — пусть делает. Волк рядом постоит, у самого огня, и своё урвёт. Землю возьмёт и имя.

Так он думал

А нынче в клети что-то в нём надломилось.

Он прокручивал тот совет снова и снова. Как сидели они, орали, спорили, перебивали. Как Бес выдал про серебро да воровскую казну. Сам Волк вспомнил отцовского тиуна и вывел про дьяка, а Лыко обронил про книгу. Потом они все гурьбой, своими головами, сложили хитрющий план — поймать дьяка, добыть записи, взять боярина за горло.

Своими головами. Так им казалось.

А Волк, прокручивая, вдруг увидел иное.

Кормчий не спорил с ними и ничего при них не выдумывал. Ярик только задавал вопросы один за другим, и каждый вопрос вёл туда, куда ему надо. Будто пастух гонит стадо в нужные ворота, а скотине мнится, что она сама туда бредёт.

Он всё знал наперёд. С самого начала, ещё у Грека, а может, и раньше. Знал — и не сказал. Подвёл их к своей же мысли так ловко, что каждый дурак, хоть Бугай, хоть Клещ, поверил, будто сам всё измыслил.

Волк сбился с шагу.

Так не делают атаманы. Атаман орёт, бьёт кулаком по столу, гонит силой. Атаман — первый среди равных, оттого и грызётся вечно за своё место.

Как сделал Ярик делают князья. Князь стоит над свалкой и двигает людьми, как куклами на нитках, а люди и ниток не чуют.

И тут Волка пробило вопросом, от которого по хребту дёрнуло холодом.

Откуда?

Откуда щенок с реки знает такое? Самострелы со сталью — это ум. Лодка против ветра — это ум. Но боярские игры? Как читать вече, как стравить старшин и взять богатого человека за невидимое горло одним словом? Этому на воде не выучишься. Этому учат сызмальства за спиной у отца, который сам так живёт.

Волк смотрел в тёмную спину впереди и впервые задавал себе вопрос, который раньше и в голову не приходил.

Кто ты такой, Кормчий?

Кто твой отец? Чьих ты кровей? Какой терем тебя выкормил, прежде чем выплюнуть на эту реку — как когда-то выплюнул самого Волка?

Ответа не было. Кормчий шёл впереди и впервые за всё время Волк глядел на него не как на полезного щенка к которому прикипел.

Он прикидывал можно ли за ним идти.

Кто такой Ярик, он не знал, но знал теперь твёрдо, что он не приблуда и не атаман. В этом человеке текла кровь тех, кто рождён повелевать и Волк — безземельный боярский сын, вышвырнутый со своего места под солнцем, — вдруг понял, что нашёл себе господина.

От этой мысли стало не горько, как он ожидал.

Стало спокойно.

— Пришли, — обронил Бес впереди и остановился у тёмного спуска в подвал.

У самого спуска Ярик вскинул руку, и Волк с Бесом встали.

Тёмный лаз уходил вниз, под старый лабаз у пристани. Снизу тянуло сыростью, речной гнилью да чадом факелов. Где-то там, в подвале, ждал Грек со своими купцами.

Кормчий не пошёл туда сразу. Он обернулся, и в полумраке Волк увидел его собранное, жёсткое лицо без тени волнения.

— Слушайте, пока не спустились, — сказал он негромко и быстро. — Там сидят сытые коты. Богатые, пуганые и злые. Поклонимся им — они об нас ноги вытрут да страже и сдадут. Значит, входим не просителями, а хозяевами. Говорить буду я — дерзко, и бить буду по живому. Ваше дело не мешать и пугать.

Он перевёл взгляд на Волка.

— Ты волчара. Как только кто из них раскроет пасть — шагни вперёд, руку на топор и гляди так, будто уже примеряешься, с какого бока его рубить. Одним взглядом дави, чтоб у него поджилки тряслись. Бьёшь только тогда, когда я кивну. Не раньше. Понял?

Волк кивнул.

— Бес. — Ярик повернулся к парню. — Ты встанешь у двери, спиной к выходу. Закроешь им дорогу наружу, чтоб чуяли, что уйти не дадут. Руки сложи, ухмыляйся. Гляди на них так, будто наперёд знаешь, сколько каждый наворовал и в какой канаве мы его прикопаем если что. И ни слова за весь разговор. Молчащий пугает сильнее орущего.

— Чего ж тут не понять, — Бес ощерился. — Молчать да рожи корчить — оно мне завсегда в радость.

Кормчий коротко кивнул и снова отвернулся к спуску, а Волк стоял и чувствовал, как у него в голове со скрипом проворачиваются мысли.

Он понял, что делает Кормчий.

Тот не к торгу готовился. Он рядил их, как скомороший вожак рядит свою ватажку перед игрищем на ярмарке. Ты будешь медведем, ты — чёртом, а ты бей в бубен. Каждому — своё место и слово. А сам Ярик — не игрок в этом игрище. Он тот, кто его ставит.

Волк глубоко вдохнул сырой воздух и опустил руку на топорище.

— Пошли, — обронил Кормчий и шагнул в темноту.

Они спустились.

Подвал был низкий и сырой. По стенам коптили факелы, бросая рыжие пятна на мокрый камень. Посередине стоял стол, а за ним сидели купцы. Все в добром сукне, при перстнях. Мягкие, отъевшиеся, у каждого брюхо наперёд хозяина идёт. Оружия не видно, охраны при них нет — стало быть, на Грека понадеялись да на тайну места.

Сам Грек сидел сбоку, развалившись на лавке, и вид имел до того довольный, будто пришёл не на опасный сговор, а на даровое представление. Поймав взгляд Волка, дед ему подмигнул.

Они заняли места как уговорено. Бес скользнул к двери, привалился спиной, скрестил руки и растянул губы в ухмылке, от которой хотелось проверить, на месте ли кошель. Волк прошёл за спину Кормчему и встал горой, заполнив собой пол подвала. Положил ладонь на топор и обвёл купцов медленным взглядом.

В подвале повисло напряжение.

Ярик вышел вперёд. Спокойный, в простом кафтане посреди всего этого сукна и серебра.

Первым не выдержал самый дородный из троих — краснолицый, с проседью в бороде, с цепким и злым взглядом.

— Ты кого привёл, старый хрыч? — рявкнул он, глядя на Грека. — Ты мне серьёзных людей сулил, наёмников. А это что? Лесная рвань, тати болотные! Да эти трое Зуба испугаются раньше, чем он за топор возьмётся. Я из-за этого ночью под пристань полез?

Волк не стал ждать кивка.

Он сделал один шаг вперёд, навис над столом и над краснолицым. Рука легла на топор, чтоб все видели, и уже прикидывал как станет его убивать.

Купец поперхнулся на полуслове. Краснота сползла с его лица, оставив серость. Он отшатнулся на лавке, и слова застряли у него в глотке.

В подвале стало очень тихо.

Ярик не ответил сразу. Он дал тишине повисеть ещё немного — на один вдох дольше, чем краснолицый мог вынести. А потом снял с рукава невидимую пылинку, будто на плечах у него было не сукно за медяк, а княжье одеяние с горностаем. Выдвинул стул. Сел. И только тогда поднял глаза.

— Сядь, — сказал он горлопану. — И не кричи. Громче всех кричишь, потому что тебе страшнее всех. Вон у тебя на пальце светлая полоска — там перстень был. На прошлой седмице был, нынче нет. Заложил? — Ярик чуть подался вперёд. — А орёшь, чтоб за криком не углядели, как руки трясутся.

Краснолицый сунул руку под стол да поздно.

Ярик перевёл взгляд на второго.

— Потеешь? Вроде не душно тут и прохладно. Страшно тебе? С того утра, как Зубовы псы зашли к тебе в лавку и назвали цену. С тех пор и не сохнешь.

Тот сглотнул.

Тощий, с лисьим лицом, в разговор не лез. Он был единственный, кто молчал. На него Ярик глянул последним.

— А ты считаешь. Сидишь и прикидываешь не выйдет ли дешевле продать нас Зубу сегодня же, чем с нами связываться. — Он помолчал. — Не выйдет. Я посчитал раньше тебя.

Лисьемордый поднял глаза.

Ярик откинулся на стуле и оглядел всех троих.

— Рты закройте, господа. С открытыми вы похожи на ту рыбу, которой вас ещё не скормили.

Никто и слова не нашёл в ответ.

— Вы звали меня убить Зуба. Не стану. Зуб — это хвост. Отрубишь — голова отрастит новый. А головы, что вами правит и Зуба направляет, вы и в лицо не видели. Носите ей серебро каждый вечер и не знаете даже, кому кланяетесь. — Он усмехнулся одним углом рта. — Зато я знаю.

В подвале перестали дышать.

— Топор — это для мясника, — голос его упал почти до шёпота. — Размахнулся, кровищи по локоть, а виноватого не сыскать, и тебя же на кол посадят. Я не топор вам принесу, а одно имя и доказательства такие, от которых не отбрешешься. Их хватит, чтоб перерезать ему горло и не пролить ни капли. Резать голову будете сами. В совете, по закону — как и подобает знатным людям. — Он поднялся. — Зуба со сворой заберём себе. С ним у нас свои счёты.

Волк навидался, как ломают людей. Видел, как Бурилом одним взглядом гасил бунт. Волк и сам вгонял в дрожь матёрых рубак. Но чтоб так — не тронув пальцем и голоса не подняв. Тремя горстями слов уложить троих тёртых торгашей на лопатки, будто сопляков, — такого он не видал.

Ярик не просил и не торговался. Он сидел в их тайном подвале и держал всех за глотку крепче, чем Волк держал бы топором.

Краснолицый облизнул губы и выдавил, уже без капли спеси:

— Чего ты хочешь за это, лесной? За доказательства, что хозяина Зуба свалят.

Ярик не ответил сразу.

Краснолицый ждал, тяжело дыша. Пот тёк у него по вискам, и он отёр лицо рукавом дорогого кафтана, даже не заметив, что мажет сукно.

— Сколько? — выдавил он наконец. — Говори цену, лесной. Чего хочешь за это имя? Серебра? Долю с пристани? Проход без мыта по всей реке? Назови — столкуемся.

В голосе у него была уже не спесь, а надежда и Волк понял, что купцу полегчало. Цена — это понятный разговор. Торговаться он умеет, серебро у него есть. Дай ему заплатить — и страшный гость обратится в обычного, с которым ударили по рукам и разошлись.

Ярик посмотрел на купца, как смотрят на дитя, что суёт тебе горсть камушков, приняв их за деньги.

— Убери серебро, — сказал он. — И склады свои убери, и проход. Ничего этого мне не надо. По товару я уже сговорился, с кем надо. Мне хватит.

Краснолицый запнулся. Надежда в его глазах дрогнула. Человек, что не берёт платы, страшнее того, кто дерёт три шкуры, — потому что непонятно, чем его кормить и чем от него откупиться.

— Тогда… чего? — пробормотал он.

Ярик отступил от стола на шаг. Будто разговор был кончен и сделка решена, а потом негромко обронил:

— Вы мне будете должны.

Тишина.

— Когда-нибудь я приду. Может, через год, может, завтра поутру. Попрошу об услуге и вы её окажете. Сделаете то, что мне будет нужно. — Он обвёл их взглядом. — Вот и вся цена.

В подвале стало так тихо, что слышно было, как капает вода со свода.

Купцы переглянулись. До них медленно доходило, что просил Кормчий. Тёртые, прожжённые барыги сразу уловили суть — открытый долг страшнее любой цены. Цену заплатил — и свободен. А долг без цены — это удавка, которую можно затянуть когда угодно и насколько угодно.

В углу довольно захихикал Грек. Он один тут веселился — сидел, обхватив колено, и глядел на купцов, как кот на трёх мышей разом.

— Соглашайтесь, голубчики, — каркнул он. — Я бы на вашем месте давно согласился. Этот своё всё одно возьмёт. Так уж лучше по-доброму.

Выбора у них не было, и они это знали. Нож Зуба уже стоял у горла, и протянутая из тьмы рука была единственной, за которую можно ухватиться.

Краснолицый сглотнул и хрипло выдавил:

— Только при условии, что не будет урона нашему делу, нашим семьям и нашей чести.

— Я не настолько жесток, — Ярик улыбнулся такой улыбкой, что Волк бы ей не поверил.

— Тогда по рукам, — троицу чуть отпустило.

Ярик кивнул, словно купил воз репы, а не души трёх богатейших людей города. Развернулся и пошёл к выходу.

Бес у двери молча отступил. Волк двинулся следом.

Он-то думал, что повидал всё. Наёмник берёт плату серебром — отслужил и волен. Тать берёт силой — пришёл, отнял, ушёл. Так был устроен мир, который Волк знал. А этот человек не взял серебра и силой ничего не отнял. Он взял в кабалу богатых людей Устья одними словами «вы будете мне должны». И они согласились, потому что деваться некуда. Никто им не принесет голову врага на блюде.