Имя повисло в тёплом воздухе покоев.

— Это он, — тихо проговорил Бес, не сводя с меня глаз. — Тот самый, из тупика. Зубов цепной пёс, что нас тогда резать собрался. Я ту морду из тыщи узнаю.

Волк злобно хмыкнул.

Грек переводил безумный взгляд с одного на другого, и до него потихоньку доходило.

— Так у вас… — он крякнул, — у вас с Зубом уже свои счёты?

— Кровные, дед, — сказал я.

— Ха! — Грек хлопнул себя по ляжкам и зашёлся дребезжащим смехом. — Ха-ха! Вот это сладилось! Я-то думал, вас уговаривать придётся, серебром заманивать, а у вас уж и так на Зуба зуб! — Он утёр слезящийся глаз, довольный собой. — Так чего ж мы сидим? Вас трое, да наверняка ещё свора. Пойдите ночью да зарежьте гадину в подворотне, как он вас хотел. И мне покой, и вам отрада. Я ж за то и плачу!

Я не спешил отвечать. Покатал вино в кубке, поглядел на дрожащий огонёк лучины.

Зарезать Зуба — это просто, заманчиво и глупо.

— Не пойдёт, — сказал я.

Грек осёкся на полуслове.

— Это как — не пойдёт? Забоялся, что ли?

— Думаю. И ты подумай, дед, коли голова не только соль варить годится. Скажи мне вот что: кто Зуба поставил? Кто над ним?

— Дык сам и поднялся. Шваль портовая, сбил ватажку, забрал торг…

— Шваль портовая город за глотку не берёт, — оборвал я. — Шваль кошели режет да пьяных в канаве обирает, а чтоб всю пристань подмять, чтоб стража в сторону глядела и купцов топить без спросу — тут сила нужна другая. За Зубом стоит кто-то большой и чистенький.

Волк медленно кивнул, и в лице у него проступило понимание.

— Тут ведь не князь сидит, — сказал он. — Тут вече. Город сам собой владеет. Лучшие люди — старшины торговые да бояре — садятся и рядят. Решают кому торговать, кому мыт сбирать, кого казнить.

— Вот, — я подался вперёд. — А теперь думай, дед. Кому в том совете тесно? Кому власти мало? Кто хочет не свою долю, а весь стол под себя загрести?

Грек медленно опустил кубок. Безумное веселье в глазах сменилось острым осознанием.

— Свят-свят, — пробормотал он. — Думаешь… кто-то из совета? Из старшин?

— Из совета или около него. Кому-то наверху стало мало. В открытую боярин город не возьмёт — свои же заклюют, на то и вече, чтоб один над всеми не задрался. Вот он и завёл себе пса. Сам сидит в шелках, руки чистые, а пёс по городу ходит — дань трясёт, неугодных топит, страх сеет. Год-другой, и весь торг под Зубом, а Зуб — под хозяином. И вече уже не вече будет, а одна боярская воля.

Грек внимательно смотрел на меня. Потом прищурился так, что глаза совсем утонули в морщинах.

— Слышь, лесной. А ты часом не из благородных будешь? Уж больно гладко про вече да про бояр поёшь. Будто сам в том совете сиживал да власть на зуб пробовал. Ты или батька твой. Бродяга так не мыслит. Бродяга думает, как до завтра дотянуть да брюхо набить.

Я выдержал его взгляд.

— Где сиживал — там меня давно нет, — сказал я спокойно. — А власть, дед, она как река. Сверху гладь, а под гладью — течения. Кто течения читать умеет, тот и не тонет. Я умею. Откуда — не твоя забота.

Грек хмыкнул, но допытываться не стал. Видать, смекнул: меньше знаешь — крепче спишь.

За моим плечом шевельнулся Волк. Лицо у него сделалось странное — будто он услыхал давно забытый говор.

— Дело Кормчий говорит, — буркнул он нехотя. — У отца моего сосед-боярин так же вот соседей через своих холопов выживал, а сам белее снега ходил. Я уж и забыл, как оно делается. Отвык в лесу-то.

Он зыркнул на меня, словно сболтнул лишку, и захлопнулся.

— Значит так. — Я поставил кубок. — Резать Зуба не пойдём. Пока. Сперва вызнаем, чей он пёс, и хозяина возьмём за горло так, чтоб не отвертелся. А для этого, дед, ты мне нужен.

— Чего делать-то? — Грек подобрался.

— Ты тут всех знаешь. Найди мне самых злых купцов — кого этот «налог» допёк до печёнок. Только не последних людишек, а с весом, чтоб слово их на торгу вес имело. Собери тихо, в укромном месте, где чужого глаза нет. Я приду и кое-что им предложу.

— А сам-то сладишь? — прищурился Грек. — С купцами рядиться — не рыбу тягать.

— Слажу. Твоё дело — собрать. Как сговоришься с ними о месте — пришлёшь мне посыльного. Пусть скажет одно слово: «Товар собран, покупатели ждут». Я пойму.

Грек пожевал губами, прикидывая.

— Злых да весомых найду, — кивнул он наконец. — Есть такие. Не закадыки мои, но знакомцы добрые. Зуб им печёнку так проел, что они за его голову мать родную заложат. За день соберу. — Он плюнул на ладонь и сунул мне. — Ну, теперь-то по рукам, лесной? Грамоту справлю, мыло возьму, Зуба сообща уберём. По рукам?

Я стиснул костлявую пятерню.

— По рукам, Грек.

— Вот и ладно! — Он расцвёл. — А пока — пойдём, мыло твоё ещё разок понюхаю да про цену сговоримся. Барское оно, барское… только ты не думай, что я за барское втридорога отвалю.

Сторговались мы не вдруг. Дед оказался дотошным, как все, кто из грязи в князи лезет, но договорились и остались друг другом довольны.

Когда мы выбрались за калитку, день уже к обеду шел.

— Ну и дед, — Волк сплюнул, оглянувшись на ворота. — Бешеный, а хваткий.

— Хваткий — это хорошо, — сказал я. — С такими дела иметь легче.

Мы двинулись вниз ко двору Третьяка. Бес травил вполголоса какую-то байку, Волк лениво отругивался, а я слушал вполуха и думал о своём. План уже складывался в голове, кусок за куском, но собирать его дальше одному не стоит. Дома ждала ватага. Пусть подумают вместе со мной.

* * *

Двор Третьяка встретил нас тишиной да дымком от летней печи. Солнце перевалило за полдень, тени во дворе укоротились.

У калитки дозором стоял Карасик. Завидев нас в щель, он чуть не своротил засов, торопясь открыть.

— Кормчий! — зашептал он. — Тихо всё. Раза три прохожие мимо шли, один пьяненький у тына помочился да дальше побрёл. Чужих не было, я в оба глядел, вот те крест!

— Молодец, — я потрепал его по вихрам. — Гляди и дальше. К ужину сменим.

Карасик просиял и снова прилип к щели, гордый, как воевода на стене.

Клещ маячил у ворот, Бугай мерил шагами забор, Лыко с чердака озирал крыши.

Гнус сыскался под навесом. Он сидел на чурбаке, прихлёбывал квас из жбана и грелся на солнце, как разомлевший кот.

— Ну как? — встрепенулся он. — Сладилось с дедом?

— Сладилось. Сзывай людей, — сказал я. — Кроме караула. Разговор есть.

Собрались скоро. Расселись кто на чём. Я встал так, чтоб видеть всех.

— Дело такое, — начал я. — Грек не дурак, раскусил нас. Только не струсил, а в долю набился. Грамоту справит, мыло возьмёт и товар наш сбывать станет. Это первое. А второе — работёнку нам интересную Грек подкинул.

Я выложил им про Зуба. Про вече, про тайного хозяина, что чужими руками метит подмять совет и весь город под себя загрести. Мужики слушали, хмурились. По лицам видно было — половина не понимает.

Первым не стерпел Бугай. Он наморщил лоб так, что брови сползлись в одну.

— Погоди, Кормчий. Не пойму чего-то. — Он поскрёб в затылке. — Зуб — вот он, тут. Тот самый, что вас в тупике резать ладился. Мы за то кровь должны? Так чего мудрить-то? Зашли ночью, тихонько ему голову набок — и вся недолга. За каждого нашего поквитались. А ты про купцов каких-то, про бояр…

— И верно Бугай говорит, — обрадовался Клещ, что не один такой. — Зарежем гадину да домой. Чего нам ихние городские свары? Пускай сами своего боярина грызут.

Волк, сидевший на ларе, криво усмехнулся.

— Я б и сам с радостью, — сказал он, и в голосе прорезалась тоска по простому делу. — Видит Велес, давно руки так не чесались, как на эту рожу рубцеватую. Зашёл бы да зарезал, не поморщился. — Он помолчал. — Только Кормчий дело говорит, лбы. Тут хитрее надо.

Клещ с Бугаём вылупились на него — Волк, и вдруг за хитрость?

— Слушайте, — сказал я. — Зарезать Зуба — дело одной ночи. А дальше что? Хозяин поплачет да заведёт нового пса. Таких зубов на любой пристани пруд пруди, только свистни. Мы порежем десяток шестёрок и будем резать, покуда самих не положат. А город как стоял под боярином, так и устоит.

Я оглядел их.

— А теперь смотрите, что выйдет, если с умом делать. Мы не пса режем — мы хозяина из седла вышибаем. Да ещё и его голову поднесём тем самым купцам да старшинам, кого он давил. Знаете, что получится? Все лучшие торговые люди будут нас в долгу, а ещё нужные знакомцы по всему торгу. Это сила за спиной — придём в другой раз, и нас встретят на пороге поклоном да чаркой. Мы в местный круг войдём. Только по-своему.

— Это как у отца моего бывало, — Волк подбирал слова, копаясь в чём-то давнем, забытом. — Боярин сильному соседу не враг. Боярин сильному соседу нужен. Окажи ему услугу — он тебе вдесятеро вернёт, как час придёт. И не серебром даже — словом, заступой, местом поближе к князю. — Он скривился. — Я по молодости думал, сила всё решает. Батя тогда говорил: дурак ты, сила это слуга. Хозяин — это кто кому должен. — Волк сплюнул. — Долго до меня не доходило. В лесу и вовсе отвык. А Кормчий, видишь, помнит.

Бес хохотнул.

— Ну ты, Волчара, даёшь! Боярский сын прорезался. — Он повернулся ко мне, и веселья поубавилось. — А по делу — Кормчий верно говорит. Я в Устье полжизни тёрся и скажу так — тут серебро да слово сильней топора. Зарежь мы Зуба — нас, чужаков лесных, первыми и затравят. А замолвят за нас старшины словечко — да режь хоть весь город, никто не пикнет.

Бугай переваривал долго. Потом лоб у него разгладился.

— То есть… мы и Зуба порешим, и нам за то ещё спасибо скажут? Серебром, и почётом?

— Если с умом, — кивнул я. — И не Зуба порешим, хотя его тоже, а того, кто над ним. Зуб — это так, по пути.

— Хитро, — уважительно протянул Клещ. — Это ж надо эдак вывернуть.

Молчавший в углу Рыжий буркнул одно слово:

— Дело.

Гнус заёрзал.

— Оно складно, — протянул он озабоченно. — Только бояре и старшины — не нашего поля ягода. Обведут вокруг пальца, как пить дать. Заберут, чего добудем, да нас же и сдадут. Городские, они скользкие…

— Потому и думаю наперёд, Гнус, — сказал я. — Чтоб не обвели. Голову хозяина поднесём им не за «спасибо», а так, чтоб они без нас и шагу ступить не смели. На тот же крючок их посадим, на каком они нынче сами висят.

— А как? — Бугай снова наморщил лоб. — Как ты хозяина вычислишь, коли он чистенький? И за горло как ухватишь?

Я оглядел свою команду. Лень и сомнение слетели, в глазах зажёгся азарт. Вот теперь они были готовы не только слушать, но и думать.

— А это, мужики, — я опустился на чурбак, — мы сейчас все вместе и придумаем. Голов у нас много вот план и разработаем.

Я подобрал с пола щепку и расчистил пятачок земли.

— Гляди сюда. Вот торг. — Я чиркнул кривую черту. — Вот пристань. Вот Каменный конец, где богачи сидят. А вот тут, — я ткнул щепкой в пустое место, — сидит хозяин. Кто — не знаем. Как его на свет вытащить? Думайте вслух. Любую дурь говорите — из дури можно полезное почерпнуть.

Молчали недолго.

— Зуба схватить, — пробасил Бугай. — Да потрясти как следует. Он и выложит, чей он пёс.

— Не выложит, — мотнул головой Бес. — Зуб хозяина пуще смерти боится. Руку ему отрежешь — он другой перекрестится да промолчит. Эти псы знают, что хозяин и с того света достанет. Да и брать Зуба в открытую — это сразу война.

— Тогда следить за ним, — не сдавался Бугай. — Он же наверняка к хозяину своему ходит.

— Зуб к хозяину своими ногами не потащится, не дурак, — усмехнулся Волк. — У них всё через людей делается, чтоб следов не было. Год проходишь — ничего не выследишь.

Бугай засопел и умолк.

— Ладно, за Зубом не пойдём, — сказал я. — Думайте дальше. В таком деле всегда есть одна вещь, что вечно движется и всегда к хозяину тянется. Что это?

Тишина. Мужики хмурились. И тут Бес медленно выпрямился.

— Серебро, — сказал он. — Дань. Зуб с купцов дерёт, со складов, с пристани. Серебро рекой течёт и куда-то же оно стекается.

— Вот, — я указал на него щепкой. — Дальше, Бес. Ты город знаешь. Куда стекается?

Бес поскрёб подбородок.

— Должно быть место, где дань складывают да считают. Воровская казна. У всяких татей такое есть. Туда сборщики серебро и сносят.

— А из казны куда? — Я обвёл их взглядом. — Зуб не себе одному гребёт. Хозяину доля идёт. Кто её наверх носит?

— Наверх несут чистую, считанную, — подал голос Волк. Было видно, что копается он в своём давнем прошлом. — У батюшки моего тиун был, всё хозяйство вёл, серебро по счёту принимал. Сам боярин рук в казну не совал — на то дьяк есть. — Он прищурился. — И тут так же. Зуб — мужичьё, ему серебро считать невместно. Есть при нём человечек грамотный. Сочтёт дань, хозяйскую долю отделит да наверх и снесёт.

— Дьяк, — кивнул я. — Вот он-то нам и нужен. А теперь самое сладкое. Откуда хозяин знает, что Зуб его не обкрадывает? Что вся дань до него дошла, а не осела у пса в кармане?

Молчание. Потом подал голос Лыко — до того он сидел, ковыряя ногтем лавку, и помалкивал.

— Записывать должны, — сказал он негромко. — Иначе никак. Хозяин не дурак на слово верить. Должна быть книга. Кто дал, сколько дал, сколько наверх ушло.

— Вот она, петля, — сказал я и ухмыльнулся. — Счётная книга. В ней рукой хозяйского дьяка записано чьё серебро, сколько, кому наверх. Это доказательство, от которого не отбрешешься. Добудем книгу и имя того, кому дьяк долю носит, — и хозяин у нас в кулаке. Со всеми потрохами.

Мужики зашевелились, переглядываясь. До них доходило.

— Так книгу-то как добыть? — Бугай снова наморщил лоб. — В казну, что ль, лезть?

— В казну не полезем, там нас и положат. Даже если нет, то хозяин на дно заляжет, — сказал я. — Книгу несёт дьяк. Вот дьяка и возьмём. — Я снова взял щепку. — Слушайте по порядку и поправляйте, если что не так.

Я повёл щепкой по земле.

— Перво-наперво надо приманить сборщиков. Выманить так, чтоб они сами привели нас к казне. На что клюнет такая шваль?

— На серебро, — фыркнул Бес. — На жирного гостя, что мошной трясёт.

— Верно. Значит нам нужен жирный гость. Богатый чужак, что приплыл на торг и сорит серебром, как дурак. Сборщики на такого слетятся, как мухи на падаль, — мыт запросят, а мы за ними и пойдём.

Я остановил взгляд на Гнусе. Тот всё понял раньше, чем я рот раскрыл, и лицо у него вытянулось.

— Не-е-е, — Гнус замотал головой. — Опять я? Кормчий, я ж только-только эту проклятую тряпку скинул!

— Опять ты. Касим у нас один. И вот тут, мужики, слушайте внимательно. — Я повысил голос. — На приманку идёт только Касим и пара охранников. Беса, меня и Волка — не светим. Нас Зубовы псы в лицо видели, рожи наши помнят. Поняли?

— Уразумели, — нестройно отозвались мужики.

Гнус тяжко вздохнул, смиряясь со своей участью.

— И крепкого кого со мной, — буркнул он. — Не одному ж деньгами сорить.

— Бугая возьмёшь, — решил я. — Стой при нём дубом, гляди грозно. С виду охрана при господине, а на деле — выдернешь Гнуса из свалки, если что пойдёт не так.

Бугай приосанился, довольный.

— Теперь хвост, — продолжил я. — Сборщики возьмут с Касима дань — и пойдут к себе. Кто-то должен сесть им на пятки и довести до самой казны. Кто сможет так проводить, чтоб ветка не хрустнула?

— Я могу, — буркнул Рыжий из угла.

— И я подсоблю, — вызвался Лыко. — Глаз у меня острый.

— Добро. Рыжий, Лыко — за сборщиками. Только в городе не лес, тут переулок на переулок, заплутать — раз плюнуть. — Я повернулся к Бесу. — Вот ты их и поведёшь. Сам на свет не лезь, рожу твою знают, но держи всё под надзором.

— Сделаю, — кивнул Бес. — Я Устье и впотьмах пройду.

— Дальше, — Волк подобрался, чуя своё дело. — Казну сыскали, дьяка приметили. Как брать будешь?

— А вот это твоя забота. Дьяк выйдет и понесёт долю наверх. Вот тут его и возьмём. Мешок на голову, в подворотню — и нет человека. Только запомни, Волк, и всем вбей: дьяка брать живым и целым.

Волк поморщился.

— А ну заорёт? Сподручней по темечку, чтоб не трепыхался.

— По темечку перестараешься — и заместо языка нам труп достанется, — отрезал я. — А труп имени не назовёт. Нужен живой и при памяти. Рот заткнуть — да. Скрутить — да. Убить — нет.

— Как скажешь, — нехотя уступил Волк.

— А дальше? — спросил Бес. — Пытать его станем?

— Пытать не будем, незачем. — Я усмехнулся. — Подумайте, кто таков этот дьяк. Человек подневольный. Чужое серебро носит за страх да за малую долю. Своей шкурой за хозяйское добро отвечает, а сам с того крохи имеет. Любит он хозяина? Да ни в жизнь. Боится — это да. Вот мы тот страх и перекупим. Скрутим, отведём в тихое место и без всякого железа потолкуем по-доброму. Скажем: вот тебе жизнь. Вот тебе кошель серебра — из твоей же сумы, чужого нам не надо. Вот тебе конь да дорога вон из города, покуда хозяин не хватился. А взамен — книгу и имя. И всё.

Бес расплылся в ухмылке.

— И продаст, — сказал он с уважением. — Как пить дать продаст. Я таких знаю. Им своя шкура дороже всех бояр на свете. Дай ему серебро да щель, куда уползти, — он тебе хозяина и сдаст.

— На то и расчёт.

Я выпрямился, оглядел расчищенный пятачок земли с кривыми схемами, оглядел мужиков. План сложился.

— Значит, так, — подвёл я. — Ждём весточки от Грека про купцов. Придёт — пойду сговариваться. А там и наживку в воду бросим. Готовьте снасть, мужики. Рыбалка будет знатная.

* * *

День тянулся медленно.

Гнус сидел в стороне мрачнее тучи. Разглаживал на коленях ненавистный халат и бубнил под нос, что лучше б его сразу утопили, чем снова в эту бабью рухлядь наряжать.

Я сидел на ларе и в который раз прокручивал в голове разговор с купцами. Надо войти к чужим, осторожным, битым жизнью людям и за один присест убедить их, что я не разбойник, пришедший их грабить, а тот, кто снимет с них Зуба. Купцы — народ пуганый. Один кривой шаг или лишнее слово — и они либо кликнут стражу, либо вежливо выпроводят, а сами побегут к хозяину выслуживаться.

Я прокручивал в голове весь разговор. Где надавить, где смолчать, чем подсластить, чем припугнуть. К чему они придут, если повести так. И к чему — если иначе.

Солнце садилось.

От калитки донёсся голос Карасика.

— Кормчий! Поди сюда.

Я подошёл. Карасик отлип от щели, обернулся, и глаза у него горели.

— Там мальчишка какой-то. Тебя спрашивает. Я шум не поднял — вижу, мелкий совсем. Правильно?

— Правильно, — я потрепал его по вихрам. — Молодец, что не всполошился. Голова на плечах. Впускай.

Карасик порозовел от похвалы, отодвинул засов и приоткрыл калитку.

На пороге переминался чумазый мальчишка лет десяти в драной рубахе. Уличный, из тех, что за медяк сбегают куда пошлёшь. Он шмыгнул носом, оглядел меня снизу вверх.

— Ты, что ли, тот самый? К которому от деда с башни?

— Я. Говори.

Мальчишка набрал воздуху и выпалил, явно выучив наизусть:

— Велено передать слово в слово. Товар собран. В подвалах у старой пристани. Покупатели ждут.

Сказал — и замер, не зная, чего ждать.

Я дал ему несколько серебрушек. Мальчишка поймал на лету, цапнув, как галчонок.

— Прибегай, если работёнка нужна будет, — сказал я ему, придержав за плечо.

Тот заулыбался, сжал деньги в ладошке, кивнул и скрылся в сумерках — только пятки засверкали.

Я вернулся во двор. Мужики уже всё поняли по моему лицу и повставали с мест.

— Ну что, Кормчий? — спросил Волк.

— Грек собрал купцов. Ждут. — Я одёрнул кафтан, проверил, на месте ли нож под полой. — Всё, мужики. Снасть готова, план есть. Осталось продать его местным кошелькам.

Волк ухмыльнулся, подхватил с лавки простой кафтан. Бес был уже на ногах.

— А если не купят? — подал голос Гнус из своего угла.

— Купят, — сказал я. — Я им несу то, чего им никто ещё не предлагал. Голову их врага и покой в придачу. От такого не отказываются.

Волк повернулся к остальным.

— Двор держать. Со двора ни шагу. Вернёмся за полночь, может, позже. Карасик — не спать.

— Не засну! — звонко отозвался пацан от калитки.

Мы вышли втроём — я, Волк и Бес.

Пора торговать.