За спиной чернеет Прорва, сапоги уходят в ил.

Эй, ватага, скальте морды — час кровавый наступил!

Мы всадили колья в берег, грудью втиснулись в щиты,

Кто речным волкам не верил — нынче ляжет у воды.

«Навь» шла по ночной протоке, набитая людьми и железом. Вода плескалась у самых вёсельных портов, и перегруженная лодья покачивалась на каждом гребке так опасно, что я чувствовал через потесь, как она просит пощады — ещё немного груза, один лишний воин, и вода перехлёст нет внутрь.

Я стоял с закрытыми глазами и вёл Даром. Дно протоки лежало подо мной ровное и илистое. Редкие коряги проступали из ила тёмными горбами. Я обводил «Навь» вокруг каждой, чуть поворачивая руль. Обмотанные тряпками вёсла входили в воду мягко. Мужики гребли вполсилы, стараясь не плескать. На палубе стояла тишина, в которой было слышно, как Клещ и Бугай шёпотом ругаются из-за того, что один толкает другого локтем, а другой отвечает коленом, и оба при этом стараются не шевелить верхней половиной тела, чтобы не раскачивать лодью. Ругань двух здоровенных мужиков, скрюченных на узкой банке в кольчугах, выглядела бы смешно в любую другую ночь, но не сегодня.

Из-за деревьев тянуло дымом и запахами лагеря. Чем дальше мы шли, тем гуще становился запах. Радим, сидящий рядом, дышал через стиснутые зубы. Для него этот запах был памятью о кандалах, колодке и плети.

Протока повернула, правый берег начал подниматься. Крутой склон, старый сосняк, и, наконец, показалась гряда, на которой мы днём лежали и считали шатры. Время пришло высаживать засадную группу.

— Суши вёсла.

«Навь» замедлилась и встала. Бурилом поднялся на носу, стараясь не раскачать лодью.

— Засада, на берег. По одному, не торопясь. Дожидаетесь, пока ладья успокоилась, перекидываете ногу и пошёл. На гребне ложитесь и ждёте. Когда внизу начнётся — бейте по всему, что на двух ногах бегает.

Пятнадцать мужиков полезли через борт. Каждый ждал, пока «Навь» перестанет качаться после предыдущего. Сначала перелезли наши с самострелами.

Лучники Радима ушли следом. Последним перевалился Юсуф. Он кивнул Радиму и растворился в темноте.

Самым последним уходил Бес. Я выбрал его возглавить отряд с самострелами.

— Пошел я, Кормчий, — буркнул он. — Ты там поберегись. Вечно лезешь в пекло.

— Кто если не я? — ухмыльнулся я в ответ. — Помни про время. Вы начинаете только после того как я кину первый горшок. Наша атака должна быть молниеносной.

— Помню, друже, помню, — Бес коротко меня обнял и растворился в темноте.

«Навь» стала легче, борт приподнялся на ладонь. Дышать стало свободнее.

— Дальше. Тихий ход.

Старица начала расширяться, берега расступились, деревья отошли от воды, и я чувствовал Даром, как дно опускается и протока раскрывается в небольшое озеро. Ещё поворот, десяток гребков — и «Навь» выскользнула из горловины в это озерцо.

Оно было шагов двести от берега до берега, с тёмной стоячей водой и камышовыми островками, которые торчали из глади, как клочья из бороды. Справа поднималась гряда, на которой сейчас лежали наши пятнадцать мужиков с самострелами и луками. Прямо впереди, за полосой песчаного берега, начиналось открытое пространство, и за ним, шагах в двухстах, мерцали костры и стелился по земле дым. Степной лагерь спал, не подозревая, что в озерце за камышом стоит лодья, набитая людьми, которые пришли его уничтожить.

— К островку, — шепнул я и «Навь» мягко скользнула за камышовый островок и встала, скрытая от берега стеной стеблей.

Отсюда до песчаной полосы оставалось тридцать шагов. Берег был ровный, пологий — слева вода, справа гряда, между ними полоса, которую перекроют наши щиты. Хорошее место.

— На месте. Ждём.

Бурилом кивнул и обвёл мужиков взглядом. Слов не понадобилось. Клещ перехватил рогатину и глубоко вдохнул. Бугай покрутил шеей. Сила осторожно сжал и разжал кулаки, и кольчуга тихо скрипнула на плечах. Сам Кузнец сидел неподвижно, положив рогатину поперёк колен. Радим положил ладонь на саблю и закрыл глаза. Губы его беззвучно зашевеллились.

Я прикинул время. Гнус уже должен был добраться на место.

— Волк. Давай, скомандовал Бурилом.

Волк сложил ладони ковшом и крикнул ночной птицей. Короткий резкий звук покатился над водой и ушёл в темноту.

Лагерь спал. Костры потрескивали, где-то тявкнула и смолкла собака.

Я считал удары сердца. Двадцать. Тридцать. Гнус должен был услышать, достать зуб подпалить. Сорок. Пятьдесят. Радим смотрел на меня, не отрываясь. Бурилом стоял на носу и не двигался. Шестьдесят. Семьдесят. Может, не услышал или поймали. Может, лежит с перерезанным горлом.

Восемьдесят.

Ну давай, Гнус. Давай, друг.

С дальнего края лощины громыхнуло. Над лощиной взлетело багровое зарево, осветив верхушки деревьев и нижний край облаков. Следом прозвучало жуткое ржание и визг трёхсот лошадей, обезумевших от огня и грома. Земля задрожала от топота.

Молодец, Гнус, сделал.

— Вёсла!!! — заорал я. — Рви воду, братцы!!!

Мужики рванули гребь, и «Навь» прыгнула вперёд. Берег летел навстречу — двадцать шагов, десять, пять — хруст, днище проехало по песку, и нос влетел в берег.

— За борт!!! Щиты ставь!!!

Мужики посыпались через борт в воду по пояс и поволокли щиты. Колья вошли в песок с первого удара. Клещ и Бугай воткнули первые и навалились плечами. Сила с Кузнецом вторые. Лыко и Рубец третьи. Работали молча, быстро. Дикое ржание табуна и крики нарастали.

Мы выстроили стену и встали наизготовку. Мужики скалились как волки, предчувствуя сечу.

Я встал за стеной и опустил ящик с четырьмя горшками к ногам. «Драконий зуб» висел на шее.

А в лощине творился ад.

Табун пёр через лагерь сплошной тёмной волной. Под их копытами разлетались костры, разбрасывая угли на шатры. Войлок занялся первым. Потом дерево и телеги. Огонь моментом перекидывался с одного на другое и через минуту половина лагеря полыхала. Чёрный дым повалил такой густой, что заволок лощину от края до края.

Степняки гибли, не успев проснуться. Кто выскакивал из шатра — попадал под копыта. Конские туши сминали шатры, затаптывая спящих людей. Нкоторые успевали выскочить и броситься в сторону. Других просто сносило и втаптывало в землю обезумевшее стадо. Лошади носились по лагерю не в силах выбраться из этого горящего ада. Гуляй-город, который выстроили степняки из телег, полыхал, отсекая обезумевших животных от степи. Треск дерева, визг лошадей, крики людей — всё смешалось в сплошной рёв, который катился по лощине к воде и к нам.

Угли из раскиданных костров подожгли сухую траву на краю лагеря. Огонь пополз по лощине. С одной стороны пламя. С другой дым. Сверху — багровое от пожара небо. Бежать некуда, кроме одного направления.

К воде.

И они побежали.

Первый степняк, босой в разодранном кафтане, вывалился из дыма. Он бежал к воде, ослепленный ужасом, поэтому щиты разглядел только шагов с пяти. Рот его распахнулся, но крикнуть он не успел. Рогатина Клеща с влажным чавканьем вошла ему под рёбра. Короткий рывок древка на себя — и степняк осел в грязь.

За ним выскочили ещё двое. Кузнец убил одного тычком в горло. Второй метнулся вправо — болт ударил его между лопаток и бросил лицом в песок.

Потом побежали пятеро. За ними ещё десяток. Они вываливались из марева, как обожженные, ошалевшие тараканы из пожара и бежали к реке, прямо в нашу ловушку.

— Ждать, — процедил Волк. — Ближе. Ещё.

Десять шагов.

— Бей.

Десяток самострелов хлопнул разом. С пятнадцати шагов болты сносили с ног. Тела швыряло на землю. Они падали в песок, пытались уползти, но не доползал никто.

— Заряжай!

Ноги в стремя, слитный выдох. Болты лязгнули о желоба. Из дыма вывалилась толпа побольше — человек пятнадцать, уже в панцирях, со щитами. Эти соображали, куда бегут. Один заорал, тыча саблей в нашу сторону.

— Бей!

Залп. Половина легла, прошитая насквозь. Остальные брызнули в стороны и растворились во тьме.

— Заряжай!

Мужики работали мощно и споро. Шаг, выстрел, за щит, крюк на тетиву, разогнулся. Шаг, выстрел, укрытие. Думать было некогда — ловушка перемалывала мясо сама.

Рогатины ходили в щелях без остановки. Клещ бил скупо, берёг силы. Кузнец — молча и ровно. Бугай рычал на каждом выпаде, вкладывая в удар весь свой вес. Трупы перед стеной росли. Песок почернел и чавкал под ногами.

И вдруг все замерло.

Больше на нас из дыма дуром никто не бежал. Судя по звукам, табун все-таки убежал в степь. Лагерь полыхал, выхватывая рваным светом развороченные шатры и тела.

— Заряжай, — скомандовал Волк. — Не стоять.

— Кончились? — сипло спросил Хмарь.

— Нет, — я вслушался в темноту. — Сейчас самое веселье начнётся. Готовьтесь братцы.

Из-за стены огня доносились резкие команды, а ещё тяжелые удары — так бьют своих, вышибая панику. Над всем этим хаосом властвовал один голос, который с руганью и хрипом сколачивал рассыпавшуюся орду обратно в железный кулак.

— Сотник, — прищурился Радим, вслушиваясь в темноту. — Строит людей. Бьёт тех, кто пятится. Орёт, что у реки нас горстка.

— Сколько их?

Радим слушал с закрытыми глазами.

— Много. Эти уже точно не побегут.

Бурилом в первом ряду сплюнул под ноги и перехватил широкое топорище.

— Пусть идут. Давай, братцы! Хотели степняка порезать⁈ Лучше случая не будет! Хэй, кровь кипи!

— Бей, своё возьми! — хищно оскалился Волк, и ватажники ответили ему злым хохотом.

Наконец, из дыма на нас вышел строй и это была уже не ослепшая толпа беглецов. Они шли ровно, сжимая в руках сабли и короткие копья. Паника закончилась и, судя по злобным рожам, степняки шли драться всерьез.

Ровно на середине пути они остановились, прикрывшись щитами. Прозвучала гортанная команда. В воздух взметнулись луки, послышался скрип натягиваемых тетив.

— За щиты! — рявкнул Бурилом.

Мы рванули вперед, укрываясь за деревом и вовремя.

Слитный гул спущенных тетив перешел в свистящий шелест, а в следующую секунду на стену обрушился стальной ливень. Звук был такой, словно в доски с размаху бросили щебень. Стрелы с треском впивались в толстый дуб, скалывали щепу, царапали железные оковки. Наши щиты вмиг ощетинились древками, как ежи.

Но ни одна стрела не прошла насквозь.

Там, в темноте, сотник это быстро понял. Пробить гуляй-город в рост человека из луков невозможно. Снова прозвучал резкий крик. Строй убрал бесполезные луки, ощетинился саблями и рванул на нас бегом. Им оставалось только одно — снести нас в воду массой.

— Самострелы! — бросил Волк. — По готовности!

Десяток стрелков шагнул к узким щелям между досками. Короткий залп. Передний ряд степняков, прошитый болтами, рухнул в грязь, но задние просто перепрыгнули через хрипящие тела и продолжили бежать. Масса накатывала неумолимо.

— Самострелы работаем остальные к щитам! Держим! — заорал Бурилом.

Я уперся плечом рядом и сжал зубы. Бывшие каторжане ровно распределились, поддерживая все участки. Сейчас будет удар.

Строй степняков врезался в стену.

Громыхнуло, куча рук заколотили сверху. Кто-то схватил край щита. Я только успел увидеть пальцы и рубанул по ним. С той стороны завопили.

Дубовые щиты угрожающе прогнулись, протяжно заскрипели. Сила крякнул, его сапоги поползли по мокрому песку, оставляя две глубокие борозды. Вся секция дрогнула и начала заваливаться. Клещ захрипел, Бурилом с рычанием вдавил плечо в доски и вбил пятку в землю. Чудом удержали.

— Держа-а-ать! — заревел он. — Держим, братцы!

В щели попытались пролезть степняки. Чья-то рука с зажатым тесаком протиснулась между досок, вслепую рубя воздух. Клещ ударил топорищем по запястью — сухо хрустнула кость, рука исчезла.

Наши рогатинами непрерывно били из-за щитов, но чистая работа быстро закончилась. Бурилом удерживал щит всем телом, и зажатае в его руке рогатина только мешала. Я не раздумывая выхватил её, навалился корпусом и с силой вогнал её в щель, прямо в чью-то орущую глотку. Выдернул и вогнал снова.

Рядом Кузнец с руганью дёрнул древко на себя — широкий наконечник застрял в чьих-то рёбрах по ту сторону. Дерево скользило в мокрых от пота руках. Кузнец упёрся сапогом в край щита, с хрустом вырвал его вместе с куском чужой стёганки и тут же вогнал его обратно в копошащуюся толпу.

— Бери рогатины! Коли! — орал Бурилом.

Бывшие каторжане оставили луки, подхватили оружие и, стараясь не мешать парням Волка, кололи степняков.

Натиск был страшным. Нас просто давили массой. В заднем ряду началась суета: кто-то выстрелил раньше времени и болт ушел в доску. Один из ватажников, стоящий прямо напротив меня, из-за суеты выронил болт. Они начали сбиваться, отвлекаясь на мясорубку у щитов, скорострельность упала, залпы пошли вразнобой. Стена дрогнула, упоры снова поползли к воде. Мужики начали сбиваться и задыхаться в этом хаосе.

Если не восстановим темп — и нас сомнут.

Я набрал полную грудь горького, прокопченного воздуха и запел, вколачивая слова и задавая новый ритм пока колол копьем степняков сквозь щель в щитах:

— Ногу в стремя — тянем жилу!!!

Мужики вздрогнули, но инстинкт взял своё: грязные сапоги синхронно нырнули в стальные петли, спины натужно изогнулись, вытягивая тетивы.

— Стальным зубом — прямо в рыло!!!

Болты с лязгом легли в деревянные желоба. Суета исчезла.

— Шаг из тени — бей в упор!!!

Слаженный залп прямо в плотную массу. От ударов степняков отбрасывало назад и мы толкали копьями, чтобы хоть немного снизить натиск.

— Речка спишет приговор!!!

Мужики слаженно отшатнулись назад, в укрытие. Сначала подхватили двое, потом пятеро, а потом все стрелки подхватили и захрипели эту считалочку, которую я придумал заранее. Задыхаясь, обливаясь потом, они снова стали единой силой.

Мы восстановили работу и натиск ослаб. Теперь мы убивали немного быстрее чем они давили на наши щиты.

Мёртвые перед стеной росли скользкой горой, и живые уже лезли прямо по ним, пытаясь свалить щиты или перехватить руками наши колья. Сила ревел дурниной, всаживая свое оружие в щель за щитом. Бурилом рубил топором.

Вражеский сотник дал еще одну команду на залп, но стрелы обрушились в воду, совершенно нас не задев, так как бывшие каторжане забыли про луки и помогали нам за щитами, но своего мы добились.

Степнякам некуда было деться. Они набились перед нашими щитами в одну кучу. Задние ряды слепо вжимали передних прямо в наш строй.

Тогда я перестал петь и нагнулся к ящику. Взял шершавый горшок. Поднёс драконий зуб к фитилю. Тот зашипел и резво побежал рыжей искрой.

Выпрямился. Посмотрел через край щита.

— Жрите, суки!

Лица степняков были совсем рядом, в пяти шагах.

Я размахнулся и изо всех сил перебросил горшок через край щита.