Струг втиснулся в портовую толкучку, и река кончилась. Началась давка.

Лодки стояли тут борт к борту. Тёрлись досками, скрипели, ползали туда-сюда. Хозяева переругивались через головы: кто кого не пускает, кто лезет без очереди. Я вёл струг сквозь эту кашу малым ходом, как сквозь битый лёд: где щель — туда нос, где затёрло — стой, жди, пока разойдутся. Руки сами помнили работу, хоть лёд тут был не лёд, а чужие борта.

— Табаним помалу. Держим на тот насад с бочками. За ним просвет.

Мужики молча работали веслами. Гнус полулежал на тюках хворым Касимом и обмахивался лопухом, но глаза держал прикрытыми — берёг роль. Карасик у его ног притих и давил пацанячье любопытство, только нос задирал, ловя городские запахи.

Я дождался, пока ближняя долблёнка отвалит, и заговорил вполголоса:

— Братцы, ко мне поближе. Рожи не вытягивать. Слушайте как будем действовать.

Волк подобрался к корме будто невзначай — поправить кольчугу, глянуть за борт. Бес уже стоял рядом. Гнус приоткрыл один глаз.

— На торг сразу не суёмся, — сказал я. — Серебром светить не будем. Пусть говорят, что южанин богатый приплыл, а видят пусть мало. Сперва снимаем двор. Оседаем там без суеты. День-другой слушаем город — что почём, у кого что лежит, кто чем дышит. Скупать товар будем тихо, частями, через разных людей. Чтоб никто не сложил, сколько взяли и куда повезли.

— Долго, — буркнул Волк. Он мерил берег неприязненным взглядом. — Зашли, взяли что надо, ушли. Зачем хвост распускать?

— Зашли, взяли, ушли — это в прошлый раз было, — сказал я. — Помнишь, чем кончилось? Нас в том переулке чуть на ремни не пустили.

— Так мы им за то ещё должны, — Волк оскалился. — Я не забыл.

— И они не забыли, — Бес обернулся, и веселья в нём поубавилось разом. — Кормчий верно говорит, Волк. Всякая торговая шваль, что под Зубом ходит, рожи наши помнит. Сунемся открыто, начнем скупать всё быстро и много — к вечеру весь торг зашепчет, что лесные тати воротились. А оттуда и до самого Зуба слушок доползёт.

— Потому и делаем всё тихо, — я переложил потесь, обходя плот с лесом. — Зуба брать надо грамотно. Продумать всё. Только не сегодня, пока у нас лари серебром набиты. Сперва дело, после — счёты.

Гнус подал голос из-под полуприкрытых век, не меняя страдальческой рожи:

— А я, значит, опять в этой бабьей тряпке преть буду?

— Будешь, — подтвердил я. — На пристани ты Касим, хворый и важный. Сойдём, запрёмся за тыном — снимай тряпку и отдыхай. Заслужил.

— Слава речным богам, — выдохнул Гнус с таким чувством, что чуть лопух не выронил.

— А к Греку, — голос я сбавил ещё на пол тона, — пойдём сегодня. Узким кругом пойдём, чтобы лишних взглядов не привлекать. Кого беру — скажу на дворе. На такое дело толпа без надобности.

Карасик дёрнулся, набрал было воздуху — вопрос так и распирал пацана. Я скосил на него глаз, и он осёкся, проглотил своё «а я?» обратно. Учится, молодец.

— Так, слушай команду, — сказал я в полный голос: разговор был окончен. — Правь во-он туда, где барки купеческие жмутся. Где гуще народ.

— В гуще нас и не разглядят, — кивнул Бес.

— На то и расчёт.

Струг повело к пристаням. Я перехватил потесь поудобнее, выискивая, к какому мостку приткнуться, чтоб не на самом виду, но и не в глухом углу, где чужаков первым делом и щупают. Народ на причалах кишел — грузчики, приказчики, женщины с корзинами, мужики рабочие. Над всем этим висел ровный гул, какой держится только над большим торгом, да крик чаек, дерущихся за рыбьи потроха.

Где-то там, в каменной верхотуре за крышами, сидел над своими корчагами безумный дед. Ждал, поди, того лесного бродягу с куриным яйцом. Вот и дождался.

— Причаливаем, — бросил я. — Бес, мыт готовь. Гнус — страдай красиво.

К мосткам мы приткнулись с краю. Лыко завёл конец на столб, притянул. Струг ткнулся бортом в почернелые сваи и замер.

Я сошёл первым, как охране и положено. Под подошвой колыхнулись склизкие доски. Воняло тут так, что с непривычки вышибало слезу. Карасик ступил следом, сморщился и зажал нос ладонью.

— Дыши ртом, — обронил я вполголоса. — И руку убери. Невольнику смрад не помеха.

Пацан руку опустил. Кривился, но терпел.

Не успели мы и половину выгрузить, как переваливаясь уткой по мосткам, прикатил толстый мытарь, в добром кафтане, с навощённой дощечкой и писалом за ухом. За ним плёлся малый с сумой для серебра. Мытарь оглядел струг, прищурился на осадку, пожевал губами.

— Чьи? Откуда? Надолго встали?

— Купца Касима люди, — Бес поклонился ровно настолько, чтобы показать вежливость, не ниже. — С низовьев пришли, за товаром. Постоим, пока господин закупается.

— Постоите — платите. — Мытарь зацарапал писалом по воску. — Стояночное с судна. С головы по людям. — Он повёл подбородком, считая нас глазами, и споткнулся о Карасика. — А энтот чей будет? Раб? С живого товара особый мыт.

Гнус, не подымаясь с тюков, прогнусавил что-то гортанное и сварливое, со знакомым уже взвизгом на конце. Карасик от господского рыка втянул голову и затрясся вдвое усерднее.

— Господин гневается, — со вздохом перевёл Бес. — Говорит: где это видано, мыт с пащенка драть, который и серебрушки не стоит. Говорит: в полдень я тут полгорода кормить буду на закупе, а у меня за дитятю серебро тянут?

Мытарь глянул на хворого богача, на перстень у того на пальце, на скучного Волка, что стоял над ларями скалой, и в толстой его башке щёлкнуло: с этих сегодня капнет крупно, лучше не злить по мелочи.

— Ну, дитё не считаю, — пошёл он на попятную. — С судна да с людей давай.

Бес отсчитал стояночное. Сверху еще чуть отсыпал, не дав мытарю и рта раскрыть про «досмотр».

— Это господин жалует. Чтоб струг наш никто чужой не тревожил, пока стоит.

Серебро кануло за пазуху, как камень в воду. Мытарь разом подобрел, черкнул бирку, сунул Бесу.

— Стойте с миром. Покажете на выходе. — И покатил дальше, к соседней барке.

— Жирный, — буркнул Волк ему вслед, взваливая ларь на плечо. — Такого только режь да топи, серебром лопнет.

— Да уж это точно, — сказал я. — Бери добро. Уходим с воды.

* * *

Лари и тюки мы взвалили на себя сами. Чужим грузчикам касаться нашего добра было нельзя — под двойным дном ларей лежало то, за что на любом торгу глотку режут. Гридь и понесла. Бес впереди дорогу показывал. Гнуса вели под локоток, как и подобает хворому господину, а Карасик семенил у его ноги с лопухом, хоть махать на ходу было и незачем, но для виду.

Мы прошли посад и Устье обступило нас со всех сторон.

После Гнезда, после наших трёх полусрубов без крыш, город валил с ног своим размахом. Дома стояли на каменных основаниях, в два этажа, с резными гульбищами поверху. Народу — не протолкнуться. Орали торговцы, нахваливая товар, грохотали телеги. Пахло уже не портом с запахом рыбы, а печёным хлебом, кожей, пряным дымом из харчевен, и над всем этим плыл несмолкаемый гвалт.

Клещ шёл, задрав голову. Рот у него был удивлённо приоткрыт. Бугай зыркал по сторонам. Карасик и вовсе обомлел от крупного города. Глазищи в пол-лица вылупил, забыв и про лопух, и про роль.

— Рты закрыть, — процедил я, не оборачиваясь. — Гридь. Вы это сто раз видали.

Челюсти сомкнулись. Спины выпрямились. Я видел, чего им это стоит, — но они держали строй, и со стороны мы шли не разинями деревенскими, а дорогой и опасной свитой при богатом южанине, которой весь этот гомон давно поперёк горла. На нас косились, но дорогу уступали. Здоровенный Волк с топором да Бесова прямая спина приказчика говорили сами за себя.

Сам-то я портов повидал — таких, рядом с которыми всё Устье в кошель сложить можно. Но и у меня, чего греха таить, шевельнулось что-то под рёбрами от этого живого, сыто орущего города. Слишком долго мы жили зверями в лесу.

Бес вёл уверенно, ныряя из улицы в улицу, прочь от пристанской вони и сутолоки. Дома пошли справнее, заборы выше. Наконец он придержал шаг у крепких ворот в высоком частоколе и кивнул на них через плечо.

— Вон оно. Двор Третьяка. Мужик мутный, но за серебро язык проглотит, и сделает вид, что нас не видал. Тут и встанем.

Бес стукнул в калитку несколько раз с перерывами. Явно условным сигналом. За тыном брехнул и смолк пёс. Скрипнуло оконце, кто-то долго пялился в щель, потом загремел засов.

Впустил нас сам хозяин. Гладкий, кругленький, в опрятном кафтане, с лицом таким сахарно-радушным, что после него хотелось пересчитать на руке пальцы. Он скользнул взглядом по «Касиму», по ларям, по Гриди в кольчугах. Взгляд его сделался хитрым.

А потом взгляд его наткнулся на Беса и сахар на роже подтаял.

— Бес… — выговорил он тихонько. — Свят-свят. Сказывали ж, тебя на Городце… того.

— Сказывали, — Бес осклабился. — А я вот он. Земля сырая не приняла, выплюнула. Здоров будь, Третьяк. Дело к тебе.

Хозяин сглотнул, оглянулся на ворота — не видал ли кто, — и поспешно их притворил.

— Дело так дело, — забормотал он, снова натягивая улыбку. — Заходите, заходите, чего на пороге-то…

Сговорились быстро. Двор Третьяк держал для заезжих гостей — потому и клети крепкие, и забор в рост, и пёс злой. Бес запросил весь двор себе, без чужого постоя, да чтоб хозяин с домочадцами на эти дни перебрался на другой свой двор и сюда дорогу забыл. Третьяк было заломил цену, помянул и риск, и убытки. Про доброе имя тоже не забыл, но Бес отсыпал ему рубленого серебра и доброе имя отошло в сторонку. Им сыт не будешь. Хозяин смёл серебро в рукав, покланялся, шепнул, где колодец да где дрова, и увёл своих со двора, не оглядываясь. Уж этот точно нас не видел.

Калитка за ним затворилась. Волк опустил тяжёлый засов в скобы.

И двор стал наш.

Я выпрямил спину. Скучная рожа наёмника сползла сама собой — за высоким забором играть было не перед кем.

— Лари в дальнюю комнату, — велел я. — Ту, что без оконца. Туда же товар. Подоприте дверь и кого-то на охрану поставить надо.

— Так, в караул, — взял слово Волк. — Клещ, Бугай — к воротам и вдоль тына, по очереди. Лыко — на чердак, глянь оттуда округу. Дозор не спать, по двору не шастать. Чужой ткнётся — не пускать. Своих, кроме нас, тут нет. Поняли?

— Поняли, Волк, — за всех отозвался Клещ.

— Со двора не выходить. Совсем. Кто за калитку нос высунет — самолично шкуру спущу. Город не наш, потому и светиться нечего.

Пока мужики растаскивались по местам, Гнус уже воевал со своим тряпьём. Размотал чалму, швырнул её на тюк, как дохлую гадюку, содрал потный халат и остался в исподнем. Тощий, бледный, но счастливый до слёз.

— Всё! — выдохнул он, блаженно почёсывая бока. — Кончился господин Касим. Помер, лихоманка его забери. Дайте человеку квасу.

— Касим тебе ещё пригодится, — осадил я. — Тряпьё выстирай да просуши. Назад тем же порядком пойдём.

— Да выстираю, выстираю… — Гнус уже шарил по дому в поисках жбана. — Кормчий, а вы куда теперь? К деду своему бешеному?

— К нему. — Я повернулся к своим. — Волк. Бес. Со мной. Идём на разговор.

Волк коротко кивнул, скинул кольчугу на лавку — в Каменный конец гриднем не пойдёшь, там купеческая стража, а не речная пьянь, лишний раз глаз мозолить ни к чему. Натянул простой кафтан, топор сунул под полу. Бес уже стоял у калитки, готовый ко всему.

Я сходил к нашим запасам, взял небольшой узелок и сунул за пазуху. Бруски лежали в нём, обёрнутые в чистую холстину, — наше с Карасиком варево, в дорогу прихваченное.

И тут под локтем нарисовался сам Карасик.

— Кормчий, а я? — Глаза горели, лопух он уже бросил. — Я с вами! Мыло-то наше, я его сам варил, со щёлоком возился, руки до сих пор саднят! Мне ж интересно, чего дед скажет…

— Стой, — я положил ему руку на плечо, не дав разбежаться. — Это тебе не ярмарка. Мы идём к человеку серьёзному, опасному, и за ним стоят люди ещё опаснее. Там не до нянек. Понял?

Лицо у пацана вытянулось.

— Так я ж не нянька, я…

— Твоя работа на сегодня сделана, и сделана хорошо, — оборвал я. — А теперь новая у тебя задача. Сядешь у калитки, к щели прильнёшь и будешь смотреть на улицу в оба. Углядишь чужого, что у двора крутится — ори дурниной на весь двор. Это дело важнее лопуха. Доверю тебе спину всей ватаги. Потянешь?

Карасик пошмыгал носом, переваривая. Обида боролась в нём с гордостью, и гордость одолела — спину доверили все-таки, а не золу мешать оставили.

— Потяну, — буркнул он. И всё же не утерпел: — А мыло-то покажешь? По правде?

— Покажу, — я качнул узелком. — И скажу, чьё варево. Слово даю. Дед оценит — твоя в том доля обязательно будет.

Пацан просиял, метнулся к калитке и прилип к щели так, будто там медовые пряники раздавали.

Я обвёл двор взглядом.

— Бес, открывай и пошли к деду.

Засов мягко вышел из скоб. Мы выскользнули за калитку по одному, и она затворилась за нами. Улица приняла троих неприметных людей — высокого мрачного мужика, поджарого приказчика с лёгким шагом да молодого в простом кафтане, что молча держался посерёдке.

Город сомкнулся вокруг. Впереди, за крышами, серым горбом подымался Каменный конец.

* * *

Каменный конец встретил нас тишиной и порядком. После гвалта на пристани тут было почти спокойно. Вокруг возвышались добротные дома и высокие заборы. Улицы были мощеные камнем. Жил здесь народ при деньгах, а деньги шума не любят. Пару раз навстречу попалась стража — крепкие молодцы при оружии, что мерили прохожих цепким взглядом. Бес тут же сгорбился, опустил глаза, прикинулся приказчиком при деле. Нас пропустили.

Дом Грека я узнал издали.

Та же старая башня тёмного камня, тот же забор с железными шипами поверху. За забором надсадно забрехали псы. Я задрал голову к трубе. На этот раз, дым из неё валил уже не жёлтый и едкий, что в прошлый раз слёзы вышибал, а белёсый и чистый.

— Дед не промах. Все правильно сделал, — сказал я тихо. — Не жжёт больше. Делает, как я показал.

— Кому показал? — не понял Волк. — А, ты про то как желтизну чистить…

— Ну да. Впрочем, сейчас увидишь.

Бес стукнул в калитку. Долго не открывали — только псы заходились лаем. Потом отъехало оконце, и в щель уставился заспанный глаз.

— Чего надо? — просипел служка недовольно. — Хозяин никого не принимает. Занятой он, хворый. Идите, идите…

Спорить я не стал. Подался ближе к щели и сказал:

— Беги к хозяину. Передай слово в слово: пришёл человек с куриным яйцом. Запомнил? Человек с куриным яйцом. И поторопись. Замешкается — снова получит булыжник в окно.

Глаз моргнул. Что-то в нём дрогнуло — не то узнал, не то струхнул. Оконце захлопнулось, по двору зашлёпали торопливые шаги.

Ждали недолго.

За тыном что-то грохнуло, потом раздался топот, потом ругань в три колена. Засовы залязгали один за другим. Калитка распахнулась.

На пороге стоял Грек. Всё такой же — всклокоченный, тощий, в прожжённом фартуке, с безумными глазами на сморщенном, как печёное яблоко, лице. Только песта в руках на этот раз не было. Он уставился на меня, и щербатый рот расползся в ухмылке.

— А-а-а! — каркнул он. — Явился! Лесной алхимик, чтоб тебя… Я уж думал, сгинул ты где-нибудь. Заходи, чего встал. И этих своих волоки внутрь, покуда вся улица пялиться не начала.

Костлявая пятерня сцапала меня за рукав и втащила во двор. Волк с Бесом шагнули следом. Грек сам захлопнул калитку, задвинул засовы. Псы было кинулись — но осели на брюхо от одного его окрика.

— Ну и смрад у тебя, дед, — Волк повёл носом и сморщился. — Как в выгребной яме.

— Не нравится — стой на ветерке, — огрызнулся Грек, не оборачиваясь. — А мне этот смрад серебром пахнет. Идём, идём!

Он потащил меня к знакомой приземистой пристройке у подножия башни. Внутри было всё то же пекло и чад, но кое-что переменилось. Прибрано стало. Бурые мешки с трухой по-прежнему горбились в углах, зато у дальней стены теперь выстроились ряды глиняных корчаг. К ним Грек и кинулся, как скупец к сундуку.

— Гляди! — Он запустил руку в корчагу, зачерпнул полную горсть. — Гляди, бесёнок, чего у меня делается!

На ладони лежала белая, искристая соль. Чистая, как первый снег. Ровно такая, какую я ему тогда и пообещал.

— Твоим способом! — Кристаллы сыпались у него сквозь пальцы. — Белок куриный, как ты сказал. Сворачивается, всю дрянь в себя тянет, снимаешь шапку — а под ней чистота. Я теперь по десять раз на дню варю, и всякая варка белая! — Он понизил голос, и в глазах заплясала жадность. — Княжьи лекари в очередь стоят. Бояре платят, не торгуясь. Я и серебро считать бросил — горстями меряю.

— Рад за тебя, — сказал я.

— Рад он! Да я тебя до смерти помнить буду, с того яйца у меня жизнь настоящая и пошла…

— Вот про долг и потолкуем, — оборвал я. — Секрет я тебе отдал считай даром. Теперь твой черёд отрабатывать.

Старик разом стих. Прищурился, и жадность в глазах сменилась опаской.

— Чего тебе надо?

Я вытащил из-за пазухи узелок. Развернул холстину прямо на грязном столе, среди колб, и выложил брусок.

Грек глянул на него так, будто я ему жабу подкинул. Потом любопытство пересилило. Он взял брусок, повертел, поднёс к крючковатому носу, понюхал. Поскрёб ногтем, растёр крупицу между пальцами. Плюнул на ладонь, чиркнул мылом, размылил.

Пена пошла хорошая. Старик замер.

— Хм, — буркнул он. — Хм-м.

Понюхал ещё раз, потёр пальцы.

— Жир выварен дочиста, — пробормотал он уже не мне, а себе под нос, как все мастера, что говорят сами с собой. — С солью бит. Щёлок мягкий, кожу не дерёт. И травой пахнет, не салом. — Он вскинул на меня глаза. В них снова закипал интерес. — Это не та серая дрянь, что на торгу. Это барское мыло. Княжеское. Кто варил?

— Мы с помощником варили, — сказал я. — Из лесных краёв.

Грек оглядел брусок ещё раз. Теперь он оценивал брусок как товар, в котором чует прибыль. Сунул было за пазуху, спохватился, выложил обратно.

— Нет, — мотнул он головой. — Не тут. Об таком деле в этой вони не говорят. — Он ткнул пальцем вверх, в сторону башни. — Идём наверх, лесной. Там и вино найдётся, и потолковать можно по-людски.

Дед развернулся к двери и поманил костлявой рукой.

— Идём. Обсудим, чьё это мыло — и почём оно мне станет.

Грек повёл нас не обратно во двор, а внутрь самой башни. За мощной дверью я готовился увидеть ещё одну вонючую нору — а вместо того будто шагнул в боярские палаты.

Тут было тепло и сухо. На полу лежали дорогущие ковры южной работы — по таким и боярин в грязных сапогах ступить побоится. Вдоль стен тянулись полки со склянками, свитками да связками сухих кореньев. В углу стоял сундук. На столе ждали кувшин, серебряные кубки, блюдо с орехами и сушёным виноградом. Пахло тут не серой, а воском, вином и травами.

Старый безумец из вонючей варни жил наверху, как теневой князь.

— Чего вылупились? — Грек довольно осклабился, поймав наши взгляды. — Думали, дед в дерьме копается, в дерьме и спит? Я, может, единственный человек на всё Устье, кто моется каждый божий день. — Он плюхнулся в кресло, застеленное медвежьей шкурой, и махнул нам на лавки. — Садитесь, чего столбами стоять. Вина налью. Доброе вино, не та кислятина, что тут всякий смерд хлещет.

Он сам щедро разлил по кубкам. Даже через край на ковёр плеснул и не поморщился. Сунул кубок мне, потом Бесу. А Волку, оглядев того с ног до головы, протянул с особой ухмылкой:

— Держи, детина. Только не дави, он серебряный — дороже твоей башки выйдет.

Волк хмыкнул, но кубок взял.

— Ну, — Грек поднял свой, — за то, чтоб черти нас прибрали попозже да в очередь. — Отхлебнул, причмокнул, утёр губы тылом ладони. — А теперь говори, лесной. Чего удумал на самом деле? Вижу же — не мыло ты сюда продавать тащился через пол реки. Мыло — это наживка. Показывай крючок.

Я отпил. Вино и впрямь было доброе — мягкое, тёплое. Я в этом мире вино вообще не пил никогда, а брагу в рот не брал. Я никогда не пил, чтобы напиться.

— Верно глядишь, — сказал я. — Слушай, дед. С нынешнего дня мы — лесная мыловаренная артель. Варим мыло, возим в Устье, торгуем. Честным промыслом живем и нужна нам на это настоящая грамота с печатью, чтоб ни один мытарь носа не подточил. Такую грамоту ты нам и справишь — у тебя, я гляжу, и бояре в очереди стоят, и лекари княжьи. Связи есть.

— Грамоту, — повторил Грек, катая вино во рту. — С печатью. Дальше.

— Дальше ты делаешься нашим скупщиком. Всё мыло, что привезём, идёт через твои руки. Ты ставишь цену на торгу, мы берём свою долю. Тебе — барыш да чистые руки. Нам — место в городе и бумага, которой можно махнуть страже под носом.

Грек слушал, прихлёбывая, а потом вдруг замер с кубком у рта. Глаза его сузились, и в них завозилась хитреца.

Он медленно опустил кубок на стол.

— Артель, — протянул он. — Мыловаренная. Грамотка, чтоб по реке ходить чин чином, и никто не цеплялся… — И вдруг хохотнул, будто кашлянул. — Ох, шельмец. Ох, лесной, шельмец ты эдакий.

Он подался вперёд, тыча в меня узловатым пальцем.

— А я-то всё гадал, старый дурак. Кто Изяславу флот пожёг? А? Под самым Городцом, ночью — весь причал на воздух, струги в щепки, дружина в воду пузыри пускать. Весь город об том месяц гудел, всех собак перебрали. А я слушал да помалкивал, потому как знал одну вещицу, которой больше никто не знал.

Он откинулся в кресле и развёл руками, будто фокус на торгу показал.

— Соль-то на тот огонь вы у меня брали. Вот этими руками вам её отсыпал. — Он пошевелил пальцами. — А мешать огонь так, чтоб струги горели, на всей реке умеет один человек. Тот самый, что и соль очистить может. Бесёнок один лесной, который мне в котёл яйцо кинул. И этот самый бесёнок заявляется опять — и просит грамотку, чтоб по реке свободно ходить. С мылом. — Грек оскалил зубы. — Да насрать мне на твоё мыло, доброе оно или худое. Мыло — ширма, а за ширмой у тебя трюм. И в том трюме, ставлю эту башню против дохлой веверицы, лежит не одно мыло. Раз вы княжьи корабли палите — стало быть, и купеческие караваны щиплете. Южное добро, стало быть, сбывать хотите.

Он замолчал и обвёл нас троих весёлым, безумным взглядом.

Я молчал и улыбался. Старик сам всё разложил, так даже проще. За плечом у меня застыл Волк, и рука его поползла было к полам кафтана. Я чуть качнул головой. Не надо.

Грек поймал движение и зашёлся дребезжащим смехом, утирая слезящийся глаз.

— Да убери ты своего кобеля, лесной! — выдавил он сквозь смех. — Думаешь, я вас закладывать побегу? Я? Да я сорок лет на ядах сижу да на краденом серебре! У меня в подполе такое припрятано, что меня самого на кол сажать — и то десяти раз мало. Мне на вас донести — всё одно что себе глотку перехватить. — Он снова ткнул в меня пальцем. — Не сдавать я тебя хочу, дурья башка. Я с тобой в долю хочу.

Он перегнулся через стол, и жадность загорелась в его глазах жарким огнём.

— Грамоту справлю — это раз, с печатью да с подписью, у меня писарь в управе с руки ест. Мыло возьму всё, цену дам честную — это два. А южное барахло, что с караванов снимаете, несите ко мне втихую. Сбуду даже глазом не моргнёте. Нехрен вам с ним по городу светится. Не той вы породы, чтобы без проблем всё сбыть. У меня руки дотянутся туда, куда вам, лесным, в жизни не влезть.

Он плюнул было на ладонь, чтоб скрепить уговор. И вдруг отдёрнул руку.

— Только вот что. — Веселье разом ушло с его лица. — Прежде чем по рукам бить, есть у меня одна заноза. Коли вы и впрямь те волки, что Изяслава не убоялись, — может, вы мне её и выдерете.

Он поднялся, прошёлся по покоям и встал у окна-бойницы, глядя вниз, на свой чистый двор и дымящую трубу варни.

— Разбогател я с твоей соли крепко. А богатство — оно вонючее, на его запах гнус слетается. Сидят тут на торгу ребятки. Держат пристань и вообще всё, что движется и серебром звенит. Кто не платит — того поутру рыбы у мостков обгладывают. Покуда я с солью воевал — меня не трогали, а как соль в гору пошла, учуяли. Обложили данью. «Налог на спокойствие», ишь ты. Чтоб лавку не спалили да самого в реку не снесли. Дерут каждую седмицу, и всё больше. Скоро в башню ко мне переедут, а меня в подпол к ядам сунут.

— А к страже чего не идёшь? — спросил Бес, хотя по лицу видно было: спрашивает для порядку, ответ и сам знает.

— К страже! — Грек сплюнул. — Стража с их же руки кормится. Да приди я к страже — они первым делом ко мне с обыском нагрянут, а у меня в подполе отравы на три княжества да серебра на три виселицы. Нет уж. Мне со стражей дружить — что с волком в обнимку спать.

— А кличут этих ребяток как? — спросил я.

Грек обернулся, удивлённый тоном.

— Зуб над ними старший. Слыхали, может? Был ещё косой один, помельче, — да тот сгинул куда-то по весне, как в воду канул. А Зуб остался и пёс при нём ходит бешеный, морда вся в рубцах, нос на сторону…

Бес присвистнул сквозь зубы. Переглянулся со мной, потом с Волком.