Волк ухватил мешок за горловину, дёрнул узел и вытряхнул содержимое на палубу.

Содержимое шлёпнулось на доски, охнуло и село. Содержимым оказался Карасик — чумазый, в сухарной крошке с головы до пят, с прилипшей к волосам рогожной трухой. Он заморгал на свет, как совёнок, которого вытащили из дупла, и тут же насупился, готовясь к худшему.

Худшего не случилось. Случилось хуже — ватага молчала. Мужики переглядывались, и по их лицам ползли ухмылки. Лыко подался вперёд на весле, чтоб лучше видеть. Гнус привстал на своих тюках.

— Ну чего, Кормчий, — Волк лениво разглядывал пацана сверху вниз, как кот мышь, с которой ещё не решил, что делать. — Какие распоряжения? Рыбам скормим? Или пусть сам до берега гребёт, пока вода тёплая?

— Вода ледяная, — заметил Бес с носа.

— Тем быстрее догребёт.

Карасик вскочил, попятился и вцепился в мачту обеими руками — попробуй оторви.

— Не поплыву! — голос дал петуха, но пацан упрямо задрал подбородок. — Спина у меня зажила! Чего мне в Хлынове сидеть, с бабами золу мешать? Я лёгкий, я полезный, я… я вон в мешке просидел и не пикнул!

— Сопел ты, как ёж, — сказал Волк. — На всю палубу.

— Это сухари сопели!

Мужики грохнули. Даже Рыжий хмыкнул — а это, считай, овация. Я держал потесь и смотрел на это представление, прикидывая расклад. Возвращаться — потерять полдня. Высадить на берег — пацан пойдёт лесом следом, с него станется. Везти с собой…

Я перевёл взгляд с Карасика на Гнуса. Гнус возлежал в халате, потный, важный, с веером из лопуха в здоровой руке — сам себе обмахивал рожу. И тут картинка сложилась сама. Я придумал как действовать дальше.

— Тихо, — сказал я, и смешки осели. — Карасик, иди сюда.

Пацан отлепился от мачты и подошёл, втянув голову в плечи. Я оглядел его — чумазый, тощий, глаза горят.

— Наказ мой ты нарушил. Это запомним, разговор будет. А пока слушай новый. Скажи мне — у богатого южного купца, у настоящего, может ли не быть при себе личного невольника?

Карасик хлопнул глазами.

— Не… не может?

— Не может, — подтвердил я. — Стыдоба это, а не купец. Гнусу нашему как раз помощника в ногах не хватает. Будешь сидеть у господина Касима в ногах, лопухом махать, глаза в палубу — и трястись от страха. Невольники у бусурман пуганые. Справишься?

Карасик переводил взгляд с меня на Гнуса. Потом до него дошло — его не выбрасывают, а берут в дело, — и лицо у пацана засветилось так, что хоть лучину жги.

— Справлюсь, Кормчий! Я трястись знаешь как умею!

— Вот и проверим. Господин Касим, принимай пополнение.

Гнус смерил Карасика взглядом, поморщился, как настоящий купчина при виде сомнительного товара, и поманил пальцем с перстнем.

— Иди сюда, неслух. Лопух держать умеешь? Махать будешь вот так, — он показал, — плавно, с почтением. И не дай тебе боги зевнуть при господине.

— Слушаюсь, господин Касим! — Карасик плюхнулся у тюков и заработал лопухом с таким рвением, что с Гнуса чуть чалму не сдуло.

— Тише, дурень! Плавно, я сказал! Эх, никудышного раба мне всучили, верните деньги…

Волк смотрел на это, качая головой. Потом сел на свою скамью и бросил мне через палубу:

— Кормчий, у тебя любая дырка в плане затыкается людьми, которые в неё сами лезут. Учил бы других, что ли.

— Тут не учёба, Волк. Тут талан, — отозвался Бес с носа, не оборачиваясь.

Я скомандовал грести, и струг пошёл дальше. Карасик махал лопухом, Гнус капризничал, мужики скалились. А я смотрел на воду впереди и думал, что разговор про нарушенный наказ всё-таки будет. Потом. Когда вернёмся.

* * *

К полудню, когда мы вышли из нашей штанины, река стала меняться. Сначала по берегам потянулись покосы, потом замелькали рыбацкие мостки, а после за поворотом открылся широкое русло. Мы прошли по нему вверх совсем немного и вода ожила.

Лодок сегодня было — как уток по осени. Рыбаки тянули сети у отмелей, вдоль стрежня ползла гружёная барка под серым парусом, навстречу ей шёл плот с лесом, на плоту лаяла собака. От берега к берегу сновали долблёнки. После нашего глухого русла от этой толчеи рябило в глазах.

— Ишь, шевелится, — сказал Лыко, оглядываясь. — Живая река.

— Богатая река, — поправил Волк. — Глебова.

Дар развернул картину шире, чем глаза: десятки корпусов давили воду на всём русле, а среди них чётко считывались два хищных силуэта, которые рывками ходили поперёк общего движения. Так среди сонной рыбы ходит щука.

— Справа по носу, у дальнего берега, — сказал я негромко. — Патруль. И второй за барками, ближе к нам.

Мужики, не сговариваясь, посмотрели куда сказано. Первый патрульный струг как раз прижимал к отмели рыбацкую лодку. С патруля что-то орали. Рыбак в драной рубахе суетливо поднимал со дна корзины и показывал. Стражник перегнулся через борт, вытряхнул одну корзину прямо в свою лодку, отобрал, значит. Рыбак замахал руками — и тут же схлопотал веслом поперёк горба, да так, что звук долетел до нас через всю воду. Сел на дно своей лодки и больше не махал.

— Хозяева, — процедил Бес. В одно слово он уложил столько, что добавлять не пришлось.

— Мыт дерут со всех подряд, — Волк щурился на патруль с холодным интересом, как смотрят на чужой строй перед сечей. — Глянь, даже с долблёнок берут, суки. С зелени мыт, с горшков мыт. Жирно живёт князь Глеб.

— Кормчий, может и Глебом займемся потом? — спросил вдруг Рыжий.

— Жирно живёт его десятник, — сказал я. — Половина того, что они тут трясут, до князя не доплывает, к рукам прилипнет. Нам это на пользу. Жадному глаза серебром закрыть проще, чем честному. А займемся мы им обязательно, но потом.

Впереди, за поаоротом, уже виднелась наспех построенная застава с вышкой на мысу. Там тёрлись три патрульных струга. Мимо неё не проскочишь, русло простреливается всё. Да мы и не собирались проскакивать. Мы собирались пройти в ворота, как ходят честные люди.

— Так, ватага, — сказал я, привлекая вниание. — Слушай порядок. С этого мгновения вы — Касимова гридь. Рты закрыли, на патруль не пялиться, рожи скучные. Вы это видели сто раз, вам платят не за любопытство. Лыко — твоё дело весло. Клещ, Бугай — встать у мачты, стоять столбами, надувать щёки. Волк…

— Знаю, — Волк уже поднимался, оправляя кольчугу. — Старший охраны при грузе. Стою у ларей, смотрю на всех, как на грязь.

— У тебя выйдет. Гнус!

— Господин Касим изволят почивать, — гнусаво отозвался Гнус, устраиваясь на тюках поудобнее. Он поправил чалму, разложил полы халата, утвердил перевязанную руку на груди — и на глазах из нашего болтуна вылепился скучающий южный богач, которому весь этот север поперёк горла. — Карасик! Лопух!

Карасик заработал лопухом. Лицо у него сделалось забитое, плечи свелись — пацан вживался в долю невольника так, что у меня на миг сердце царапнуло. Он это вспоминал, а не играл.

— Бес, — я кивнул на нос. — Говоришь ты. Толмач и приказчик при господине. Грамоты у тебя, пошлину считаешь ты. Я при тебе молчу, я охрана.

Бес прошёл на нос, встал, перебросил через плечо суму с грамотами. Спокойный, чистый, с прямой спиной — приказчик как приказчик, хоть сейчас в лавку.

— Сколько даём, если полезут в груз? — спросил он буднично.

— Пошлину — честно. Сверху — горсть. Не сыпь сразу, дай ему самому дожать. Жадный должен думать, что это он нас доит, а не мы его кормим. Иначе не отвяжется.

— Понял.

Второй патрульный струг тем временем оторвался от барки, которую тряс, и пошёл широкой дугой — наперерез нам. На носу его стоял мужик в добром шлеме и махал рукой: к берегу, мол, табань.

— Начинается, — выдохнул Лыко.

— Спокойно, — сказал я. — Табань помалу. Улыбаться не надо, бояться не надо. Мы тут — самые скучные люди на реке.

Патрульный струг умело подвалил к борту, и глухо стукнулся досками. С него перекинули крюк, подтянулись. Первым через борт перелез десятник — кряжистый мужик с рыжеватой бородой, в добром шлеме, с глазами быстрыми и цепкими, как у менялы. За ним двое стражников, эти попроще: сапоги грязные, морды скучающие, у одного на поясе кистень.

Десятник встал посреди палубы по-хозяйски, упёр кулаки в бока и оглядел струг от носа до кормы. Взгляд его прошёлся по Клещу с Бугаём у мачты, споткнулся о Волка, стоящего над ларями со скрещёнными руками, скользнул по Гнусу на тюках. На Гнусе задержался.

— Чьи будете? — спросил десятник.

— Купца Касима люди, — Бес шагнул навстречу, поклонился ровно настолько, насколько кланяется приказчик стражнику: уважительно, но без подобострастия. — Идём в Устье, на торг. Вот грамоты, господин десятник, изволь.

Он развернул суму, подал свитки. Десятник взял, развернул первый, повёл по строчкам взглядом — и я по этому взгляду понял, что грамоте он обучен через слово, но печать знает крепко. Печать он рассмотрел внимательно, поскрёб ногтем, посмотрел на просвет.

— Касим, — сказал он. — Слыхал. Бусурманин который. А чего сам не кажется?

— Господин хворает, — Бес скорбно понизил голос. — Рука у него. Лихие люди напали до глотки. Насилу отбились а ему руку стрелой зацепило. Болями мучается.

Десятник посмотрел на Гнуса. Гнус как раз страдал: полулежал на тюках, прикрыв глаза, и держал перевязанную руку так бережно, будто в ней яйцо. Карасик мелко махал лопухом над господином, втянув голову в плечи.

— Хворает, — повторил десятник без особой веры. Он прошёл по палубе, пнул носком тюк, заглянул под рогожу. — А везёте чего?

— Масло везем, специи, припас дорожный, — перечислял Бес, загибая пальцы. — Идём за товаром, не с товаром. Господин закупаться будет в Устье.

— Угу, — десятник дошёл до кормового настила, под которым лежали лари. Остановился. Я стоял в трёх шагах, смотрел сквозь него скучным взглядом наёмника, которому платят за день, а не за рвение, и чувствовал, как за моей спиной у Волка тихо звенит натянутая жила. — А тут чего?

— Казна дорожная, — сказал Бес. — На закуп.

— Открывай.

Палуба не шелохнулась, но воздух на ней стал плотнее. Бес выдержал крохотную паузу — не испуганную, а как бы усталую, — и обернулся к Гнусу с полупоклоном:

— Господин, дозволишь казну показать?

Гнус медленно открыл глаза, словно его оторвали от важного страдания. Посмотрел на десятника мутным взглядом, скривился и пролопотал что-то гортанное, злое, со взвизгом в конце. У меня аж ухо зацепило, до того по-настоящему вышло. Карасик от господского гнева затрясся и замахал лопухом вдвое чаще.

— Чего он? — насторожился десятник.

— Гневается, — перевёл Бес со вздохом. — Говорит: на каждой заставе казну открываю, скоро каждая собака на реке будет знать, с чем Касим ходит. Говорит: лихих людей потом мне же князь ловить будет?.. Прости, господин десятник, хворь его злым сделала. Покажем, конечно.

Бес сам откинул крышку ближнего ларя. Сверху лежало рубленое серебро — ровно столько, сколько положено купцу на закуп, мы с вечера так и складывали: казна сверху, остальное ниже, под двойным дном, под мылом. Десятник навис над ларём. В глазах у него отразилось серебро, и глаза эти заметно потеплели.

— Пошлина с прохода, — сказал он, выпрямляясь. — С судна, с людей по головам, с казны провозной…

Он перечислял, загибая пальцы, и насчитал, по моим прикидкам, в полтора раза против честного. Бес слушал, кивал, потом присел у ларя и стал степенно и вслух отсчитывать. Отсчитал честную пошлину. Десятник смотрел на кучку с лёгким разочарованием человека, ждавшего большего.

— Маловато выходит, — начал он. — За досмотр ещё положено…

— А это, — Бес, не дав ему развернуться, отсчитал сверху ещё горсть, завязал в тряпицу и вложил десятнику в ладонь, понизив голос до доверительного, — от господина лично. За то, что службу несёшь справно. Господин уважает, когда на реке порядок. Он этой дорогой теперь часто ходить будет — добрых людей запоминает.

Тряпица исчезла за пазухой так быстро, будто её и не было. Десятник разом подобрел лицом, свернул грамоты, вернул Бесу и даже Гнусу кивнул почти ласково:

— Пусть выздоравливает господин. Вы же в Устье заходить будете? — Бес кивнул. — Лекарь в Устье есть добрый, у Рыбных ворот спросите… Эй! — это уже своим. — Отчаливаем!

Стражники перелезли обратно. Крюк сняли. Патрульный струг отвалил и пошёл дальше — выискивать на плёсе следующую жертву.

Бес стоял на носу и смотрел ему вслед с лицом приказчика, у которого день как день. Только пальцы на суме с грамотами разжались не сразу.

Патруль отошёл на перестрел, и палуба выдохнула. У Лыко разжались плечи, Клещ перестал изображать идола и почесался, а Гнус сел на тюках и стянул бы чалму, если б я не рявкнул держать роль.

— Кормчий, — Лыко оглянулся на удаляющийся патруль. — А ведь сожрали. С потрохами сожрали, даже не поморщились.

— Жадный сожрёт что угодно, если сверху серебром присыпать, — сказал Волк. Он отлип от ларей и сел, но бдительность не ослабил. — Бес. Складно врал. Где выучился?

— Жизнь учила, — Бес убрал суму под скамью. — Половина дела — Гнус сделал. Я уж думал, переиграет, а он в самый раз взвизгнул.

— Это не я, — Гнус важно поправил перевязь. — Это господин Касим. Я б так не сумел.

Карасик у его ног наконец опустил лопух и поглядел на меня — заслужил, мол? Я кивнул пацану. Заслужил. Трясся он на совесть.

А река пошла дальше, и пошли дни.

Устье — это не город за поворотом, до него от наших проток воды было на добрых три дня хода, да ещё и против течения. Шли от света до света: на вёслах по тихому, под парусом, где ветер давал. Ночевали на островах, выставляя дозор, костёр жгли малый, в яме. Дважды нас ещё останавливали — раз на заставе у Кривого мыса, раз просто наглый патруль посреди реки. И оба раза повторялось одно: грамоты, хворый господин, гортанная ругань, тряпица сверху. К третьему разу ватага играла спектакль уже без меня — каждый знал своё слово. Гнус вошёл во вкус до того, что начал капризничать и вне роли: то вода ему тёплая, то Карасик машет без души.

Река с каждым днём становилась шире и многолюднее. Встречные барки шли уже вереницами. По берегам пошли деревни — не наши пуганые выселки в две избы, а справные, с мостками и лодками у каждого двора. Чужая земля, сытая. Мужики смотрели на неё с берегов наших ночёвок молча, и я знал, о чём они молчат: у нас на яру — три по пол сруба и те без крыш.

— Ничего, — сказал как-то вечером Рыжий, ни к кому не обращаясь. — И у нас так будет.

Никто не ответил, но в угли в ту ночь смотрели долго.

На восьмой день, после полудня, ветер принёс новый запах. Дёготь, дым, рыба — много рыбы, свежей и вяленой разом, — а под всем этим тот особый дух большого жилья, который не спутаешь ни с чем. Карасик первым задрал нос, принюхиваясь.

— Кормчий, чем пахнет?

— Городом, Карасик.

Струг обогнул лесистый мыс — и Устье открылось всё разом.

Оно лежало на правом берегу, в излучине. Десятки мачт качались у пристаней, как камыш, — струги, барки, насады, тяжёлые ладьи с задранными носами. Над мачтами орали чайки, кружась тучей, как мошкара. Дальше громоздился город: серые крыши вперемешку с соломой, дымы из труб, частокол по гребню холма, над частоколом — маковка церкви. У воды копошился люд, и даже отсюда, с реки, было слышно ровное гудение, какое издаёт только большой торг. В прошлый раз мы заходили с гнилой протоки тайно и всего этого не видели, а посмотреть было на что.

Ватага бросила грести. Лыко присвистнул. Клещ с Бугаём смотрели, раскрыв рты, как дети. Да чего там — у меня самого, видавшего порты покрупнее на два мира, что-то ёкнуло.

— Вот оно, значит, какое, — тихо сказал Карасик.

— Рты закрыть, — скомандовал я, перекладывая потесь. — Вы это видели сто раз, гридь. Лыко, вёсла на воду. Правим к дальним пристаням, где барки стоят, — туда, где люднее. В толпе самое тихое место. Гнус — страдать. Карасик — махать.

Струг ожил, выровнялся и пошёл к лесу мачт. Первый рубеж был позади. Теперь предстояло найти в этом муравейнике одного хитрого человека.

Лавку Грека.