Вечером под навесом из лапника собрались все, кого я позвал. Бурилом сел на толстый чурбак у самого огня, по правую руку от него пристроился Волк, дальше Микула с Дубиной. Дарья пришла последней, вытерла руки о передник и встала за спинами, как стояла всегда, будто и не на совет пришла, а так, мимо проходила. Бес сидел на корточках в тени. Гнус устроился рядом со мной и ёрзал от нетерпения, как пацан перед делёжкой добычи.

Я дождался, пока угомонятся, и положил на плоский камень перед костром серый брусок.

— Вот, — сказал я. — Смотрите все. Это наш пропуск через любую заставу на реке.

Волк наклонился, взял брусок двумя пальцами, понюхал. Хмыкнул.

— Мыло твоё вонючее. Видели уже. Бабы уже пищат от радости, — он бросил кусок обратно на камень. — Кормчий, ты нас зачем собрал? Хвалиться, что грязь отмывается?

— Затем, Волк, что Касимовы грамоты — это удавка. Сейчас она лежит свободно, а затянется в один день. Купец мёртвый, река болтливая. Кто-нибудь в Устье спросит, отчего Касим перестал с власть имущими связь поддерживать, хотя сам уже приплывал на торг. Почему он рабов не купил? И всё, приплыли. Один раз мы с ними в Устье сходим и все. Второй раз с этими грамотами нас вздёрнут.

— Так не ходить в Устье, — пожал плечами Волк. — Брать на воде, как брали.

— И сидеть на серебре, как старый пёс на кости, — подал голос Гнус. — Вроде кость, а грызть-то нечем! Ты шёлк куда понесёшь? Лешему продашь? У нас добра немеряно, а купить на него в лесу можно только шишек.

Волк глянул на Гнуса так, что другой бы заткнулся. Гнус не заткнулся, только подобрал ноги.

— Говори, Кормчий, — Бурилом подкинул в огонь полено. — До конца говори.

Я присел у камня, чтобы видеть все лица разом.

— Я договорюсь и Грек справит нам настоящую купеческую грамоту, с печатью. Лесная артель мыловаров — варим мыло и возим в город на продажу. Мытарь на заставе открывает мешки, а там мыло. Он берёт пошлину с товара, машет рукой — и мы проходим. А что под мылом лежит, на самом дне, того мытарь не ищет. Кто станет рыться в грузе? Никто сроду не рылся.

— А Грек твой нас не сдаст? — Микула почесал бороду чёрными пальцами. — Грамота — это его голова на кону рядом с нашими.

— Потому и не сдаст. Грек считать умеет лучше любого мытаря. Мы ему мыло — он его сбывает через свою лавку за долю. Если захочет, мы ему и южный товар дадим. Он и его сбывает, за долю пожирнее. Сдаст нас — потеряет реку, которая несёт ему серебро сама.

Дубина крякнул, поскрёб затылок.

— Это что ж выходит. Мы вроде как тати, а вроде как честные мужики с грамотой?

— Выходит так. Снаружи — артель. Внутри — ватага. Вывеска мыльная, а товар с бусурман взятый.

Под навесом стало тихо. Полено в костре стрельнуло, рассыпав искры. Я видел, как мужики ворочают эту мысль, примеряясь, с какого конца брать. Не привыкли они так. Грабить — понятно. Прятаться тоже понятно. А вот ходить у князя под носом с его же печатью, кланяться мытарю, платить пошлину со своего разбоя — такое в их головах укладывалось со скрипом.

Первым уложил Волк. Он поднял глаза на меня, и в них появилось то выражение, с каким он когда-то разглядывал первый самострел.

— Хитро, — сказал он нехотя. — Подло даже. Мне нравится. Только запомни, Кормчий: я мылом торговать не стану. Я при этом мыле — охрана.

— Как это не станешь? — нарочито удивился я, слегка провоцируя волчару. — А мы под тебя это дело хотели. Ну все, мужики, сворачиваемся. Волк в торгаши не хочет…

Народ заулыбался. Подошедший Лыко крякнул и сунул Волку локтем в бок.

— На тебя Гнус плохо влияет, — Волк хмыкнул, а Гнус возмущенно вытаращился на него. — Я понял, что и ты им торговать не собираешься. Варить для отвода глаз и все?

— А больше ничего не нужно. Если что, торговать Гнус будет, у него рожа подходящая.

— Чего это у меня рожа? — вскинулся Гнус.

— Хитрая, — сказал Бес из тени. Мужики заржали, Гнус надулся, но по глазам было видно — доволен.

Бурилом поднял ладонь, смех стих.

— Я услышал, — сказал он. Помолчал, глядя на брусок у огня. — Складно выходит. Чужое имя бросаем, своё заводим. Грамота, мыло, Грек. Добро, Кормчий. Быть по сему, — он перевёл взгляд на меня, и взгляд этот был как палец, упёртый в грудь. — Тогда договоримся так. В Устье под Касимом вы идёте первый и последний раз. Выжать из этого имени всё до последнего — и похоронить. Понял меня? Даже если Грек не согласится — больше рисковать не станем.

— Затем и собрал, Атаман. Теперь давайте решать, что закупаем.

Микула с Дубиной разом подались вперёд, и я понял, что списки у обоих готовы давно — ещё с того дня, как застучали топоры на яру.

— Стало быть, так, — Бурилом упёрся ладонями в колени. — Весь общак не потащим. Это первое, об этом даже спора не будет. Серебро ляжет в схрон. В лари сложим рубленого ровно на закуп, сверху прикинем на пошлину, на взятки. Из товара берём масло оливковое, часть, не всё. И шёлку штуку.

— Шёлк-то зачем продавать? — нахмурился Дубина. — Жалко. Добро ведь какое.

— А его и не продавать, — усмехнулся я. — Шёлк — это смазка. Где грамота скрипит, там отрез шёлка подсунешь — и заскользило. Тиуну поклониться, писарю глаза прикрыть. Такой кусок в нужные руки откроет ворота шире, чем куны.

Дубина покивал, хотя по лицу было видно — отдавать такую красоту на подмазку чьих-то ладоней ему жалко до зубовного скрежета.

— Теперь слушаю мастеров, — сказал я, беря в руки кусок коры и уголёк. — Микула, начинай. Что берём?

Кузнец ждал этого вопроса, как сухая земля дождя. Он даже привстал.

— Крицу сырую не брать, — отрезал он. — Пусть ею мытари давятся. В крице половина веса — шлак, я из неё неделю буду дрянь выколачивать. Брать готовое полосовое железо. Прутья, полосы — мне с ними работа сразу сладится. Уклад брать обязательно, сколько дадут или сколько увезти сможете. Без уклада я вам ни лезвия наварить, ни топора справного сделать не смогу. И цветного металла — свинца, меди. Свинец на грузила, на заливку. Медь на клёпку и котлы.

— Сколько железа? — спросил Бурилом.

— Сколько струг свезёт, столько и мало, — Микула развёл чёрными ручищами. — Атаман, у нас на яру целая деревня встаёт. Каждому срубу — скобы, петли, гвозди. Каждому мужику — топор. Железо в лесу не растёт.

— Запишем — берём с запасом, — сказал я. — Дубина, твоё слово.

— Пилы, — выдохнул он так, будто это слово держал за пазухой год. — Двуручные, две. Нет, три. Кормчий, ты пойми, мы брёвна топорами пластаем, это ж слёзы, а не работа. С пилами я тебе хоромы поставлю к холодам. Ещё скобели, тесла, буравы разные — большой, малый. Долота. У меня инструмента — топор да горе. Для Гнезда хватало, а сейчас строить целый город велено.

— Город не город, а баню первой, — вставил Волк. Мужики хмыкнули.

— К железу и дереву добавляю от себя, — сказал я. — Лемеха для плугов. Хоть мы сабли и отдали Микуле, но он пока сделает лемеха время уйдет. Так что лучше купить. Ещё косы надо, серпы и прочее.

— Верно мыслишь, — пробасил Бурилом. — Дарья. Твой черёд.

Дарья шагнула из-за спин к огню.

— Семена, — начала она, загибая палец. — Ячмень, овёс, пшеницы сколько-то, хоть горсть. Репы на семена, капусты, луку, чесноку. Это два. Лён и конопля — это три. Мужики вон порты последние донашивают, а ткани столько нет на всех. Пока тем что со степняков добыли перебьемся, но на будущее надо. Ну и ткани купите, если получится.

— И скотину, — добавил я. — Тут думаем вместе. Коров не берём даже не заикайтесь.

— Это почему? — удивился Дубина. — Молоко ж. Детишкам.

— Потому что корова на струге — это смерть. Она же дурная, на волне дёрнется — перевернёт нас вместе с железом твоим. Да и сено ей на зиму где? Луга не кошены.

— Берём коз. Коза молоко даст, веса в ней никакого, жрёт чё попало. Свиней берём — поросятами. И птицу: кур, может, гусей, — перечислил подошедший староста Мирон.

— Козы так козы, — Дарья кивнула, по лицу было видно — сама бы корову не взяла. — Тогда уж к птице проса на первое время.

— Ага, пишу, — согласился я и накарябал на куске коры.

— От себя добавляю последнее, — сказал Бурилом. — Жернова каменные, пеньку, смолу в бочках. Смолы много надо на лодки, на крыши. Всё, кажется. Ну, что, утверждаем?

Бурилом обвёл глазами совет. Микула кивнул. Дубина кивнул. Дарья поджала губы — это у неё тоже значило «да».

— Утверждено, — сказал Бурилом и поднялся, разминая спину. — Завтра с рассветом — отплытие. Идут: Кормчий за старшего, при нём Бес, Гнус — купцом, Рыжий. Волк с парнями. Кормчий, — он посмотрел на меня поверх костра, и огонь снизу делал его лицо чужим. — Серебра везёте — годовой добычей пахнет. Привези назад людей. Серебро наживём.

— Приведу всех, Атаман.

— Тогда спать. Подъём затемно.

Совет начал расходиться. Гнус, проходя мимо, наклонился к моему уху:

— Кормчий, а перстни Касимовы мне снова надевать? Я уже прям прикипел к ним душой.

— Надевай. Только не вздумай прикипеть насовсем — перстни общаковые.

— Эх. Всю жизнь так: только привыкнешь к хорошему — а оно общаковое…

* * *

Встали затемно, как велел Атаман. Над рекой ещё висел туман, когда на берегу началась погрузка. Мужики таскали масло, прятали серебро, погрузили свёрток шёлка.

К рассвету ватагу было не узнать. Все надели чистые кафтаны и начищенное железо. Клещ с Бугаём встали у сходней в кольчугах, как два идола, хоть молись на них. Гнус вышел из шалаша уже в халате с чалмой, прошёлся по берегу ленивой купеческой походкой, поморщился на туман — вживался в роль.

Дарья перехватила меня у сходней. Сунула в руки свёрток, от которого пахло вяленым мясом.

— Бери. В дороге не до готовки. И список мой не потеряй, варщик, а то знаю я вас — железа накупите, а про семена забудете.

— Кора с твоим списком у меня на груди лежит, рядом с сердцем.

— Балабол, — сказала Дарья, но уголок рта у неё дрогнул.

Зоя стояла за тёткой, как всегда — на полшага в тени. Дождалась, пока Дарья отойдёт распекать Гнуса за криво намотанную чалму, и подошла. В руках она теребила уголок платка.

— Я тебе ворот подшила на запасной рубахе, — сказала она тихо. — Там нитка крепкая.

— Знаю я твои крепкие нитки, — улыбнулся я. — Благодарю, Зоя. Себе-то заказать ничего не хочешь? Серебра везём — на твою долю хватит. Говори, привезу.

Она подняла глаза, подумала. Я ждал что попросит ленту или бусы, может, платок цветной. Что там девки заказывают.

— Иглы, — сказала Зоя. — Хорошие, тонкие. Ты тот раз привозил, но нас много стало. И ножниц бы малых, мои-то теперь людей стричь пошли. Нитей хороших, раны шить.

Я смотрел на неё и молчал. Просил девку заказать подарок, а она заказала инструмент. Иглы — чтобы нас одевать. Нити — чтобы нас штопать, когда привезём дырки в шкурах.

— Будут тебе иглы, — сказал я. — Самые лучшие, какие найду.

— И вернись, — добавила она совсем тихо, глядя куда-то мне в ключицу. — Целым.

— Куда я денусь. Меня тут две женщины ждут, обе грозные.

Зоя фыркнула, прикрыла рот ладошкой и отступила к матери. А я повернулся искать Карасика. Долго искать не пришлось. Пацан стоял у самых сходней и смотрел на струг таким взглядом, каким голодный смотрит на чужой каравай. Я подошёл, положил руку ему на плечо. Карасик вздрогнул.

— Кормчий, а может…

— Нет.

— Я же лёгкий! Я места не займу, я на носу могу…

— Карасик. Слушай наказ, — я развернул его к себе и присел, чтобы глаза были вровень. — На тебе всё мыловарное дело остаётся. Мыло вчерашнее нарежешь брусками, ровно, по локтю мерь. Сложишь под навес сушиться, рядком, чтоб ветром обдувало. С бабами заложите новую партию: золу пусть готовят, щёлок настаивают, сала у Дарьи спросишь — она знает, какое дать. Вернусь — проверю каждый брусок. Понял?

— Понял… — пацан шмыгнул носом.

— Не слышу.

— Понял, Кормчий! — Карасик выпрямился. — Нарезать, сушить, новую закладывать.

— Ты теперь старший мыловар Хлынова. Первый человек в новом ремесле. Когда купцы будут наше мыло нахваливать — это твоя работа в нём будет, с самого первого котла. А в Устье ты ещё сходишь, слово даю. Только в следующий раз, со своей грамотой.

Карасик кивнул. Слишком быстро кивнул и слишком легко — я ещё подумал мельком, что вчера он канючил полвечера, а тут раз — и смирился. Но тут с берега заорал Волк, что вода уходит и кого мы ждём, туман или второго пришествия, и мысль смыло.

— Всё, беги. Дело ждёт.

Карасик сорвался с места и исчез за деревьями. Я поднялся на струг последним, кивнул Бурилому на берегу. Атаман стоял, скрестив руки, рядом — Дарья, Зоя, Микула, Дубина, женщины с детишками. Весь Хлынов вышел провожать.

— Вёсла на воду! — скомандовал я.

Струг отвалил от берега. Вёсла ударили вразнобой, потом поймали ритм, и берег с машущими женщинами пополз назад. «Навь» осталась в протоке — две голые мачты торчали над ивняком, как кресты. Смотреть на них было тоскливо. Но в Устье на таком звере не покажешься. Туда идут на скромном струге, под скромным флагом мёртвого купца.

Из протоки выбрались на основное русло, и река развернулась во всю ширь. Туман сходил клочьями. Я встал к потеси — вода привычно отозвалась, развернула в голове карту: дно чистое, стрежень слева.

— Господин Касим, — окликнул Лыко, налегая на весло. — А правда, что у тебя дома три жены?

— Четыре, — лениво отозвался Гнус с кормы. Он возлежал на тюках, как и положено раненому богачу. — И все четыре по мне плачут. Греби давай, невольник, не отвлекайся.

— Это кто невольник⁈

— Все вы тут мои невольники. Я вас купил оптом, недорого. По серебряному за рыло.

— Гнус, я тебя сейчас за борт скину, — пообещал Лыко. — Будешь там своим жёнам махать.

— Не Гнус, а господин Касим. Учи роль, а то на заставе всех нас погубишь.

Мужики посмеивались, но с гребли не сбивались. Шутки шутками, а каждый понимал, куда идём. Чужая вода впереди, чужие заставы, и от того, как ляжет день, зависит вся затея с грамотой. Бес сидел на носу молча, смотрел вперёд.

Волк устроился на скамье у борта и от безделья скользил взглядом по палубе. Он осматривал берега, потом груз: лари с серебром под кормовым настилом, бочонок масла, мешки с припасом у борта. Взгляд его прошёл по мешкам, ушёл дальше к берегу.

И вернулся.

Волк нахмурился. Медленно встал, не сводя глаз с кучи у борта, где лежали мешки с сухарями. Я проследил его взгляд от потеси — и сначала не понял, что его зацепило. Мешки как мешки.

Потом крайний мешок чуть-чуть шевельнулся.

Самую малость — так шевелится груз на волне. Только волны не было, вода шла гладкая, как стол.

— А ну погодь, — сказал Волк в тишину, и мужики сами собой стали табанить. — Это чего у нас мешок с сухарями шевелится и сопит?

Он подошёл, примерился и ткнул мешок носком сапога. Мешок ойкнул.

— Ну-ка, ну-ка…