Следующим утром я сидел на бревне у обрыва и никак не мог отпустить мысль, которая грызла меня со вчерашнего вечера.

Мы пойдём в Устье под Касимовым именем, пройдём мытарей, закупим всё, что нужно Хлынову, и вернёмся. Хорошо. А потом? Касим мёртв, и рано или поздно кто-нибудь об этом узнает, потому что торговый люд болтлив, а река не умеет хранить тайны. Когда это случится, Касимовы грамоты превратятся в приговор для любого, кто с ними попадётся.

Один рейд под чужим именем у нас может и получится, если повезёт. Дальше — всё, ход закрыт.

А остатки серебра и шёлка? А другой товар, который мы возьмем на юге? Всё это добро, которому радуются мужики, будет лежать в Хлынове мёртвым грузом. В деревнях продавать такой товар бесполезно. Там таких денег отродясь не было. Менять тоже бесполезно. Шёлк это вообще отдельная песня. Он стоит огромных денег. Мы будем сидеть на яру, богатые и голодные, как пёс, который стережёт кость, но не может её сгрызть.

Как из этого вылезать — я не знал, и от незнания злился, потому что привык, что голова моя даёт ответы, а тут голова молчала, как пустой колодец, в который орёшь и слышишь только собственное эхо.

Рядом, у самой воды, сидел на корточках Карасик. Пацан прибился ко мне и с тех пор держался рядом, словно щенок возле того, кто первый его накормил. Семьи нет, а один он кому нужен? Тем более спина после плети у него ещё не до конца зажила. Среди здоровых мужиков, которые ворочали брёвна и тесали срубы, он чувствовал себя лишним. Никто ему этого не говорил, но Карасик и без слов всё понимал, и от этого старался быть нужным — подай, принеси, подержи. Так и вышло, что я забрал его под свою опеку. Кормил хорошо, учил, ну и поручал мелкие дела, с которыми он мог справиться.

Сейчас он остервенело тёр свою рубаху щёлоком. Тонкие руки покраснели до локтей, но пацан не сдавался. Скрёб и скрёб, потому что пятно не отходило, а Карасик был из тех упрямых, кто не отступает, пока дело не сделано, даже если дело — бурое пятно на ветхой рубахе.

Я посмотрел на его красные руки и на мутный щёлок, стекающий с ткани. Вспомнил, как вчера мы скреблись этой дрянью. Клещ тогда выл, что глаза разъело, а Лыко просто шипел сквозь стиснутые зубы.

Да уж. Было бы у нас нормальное мыло, горя бы не знали.

Я выпрямился на бревне так резко, что Карасик вздрогнул и обернулся.

Можно же попробовать его сварить. А как?

Жир и щёлок дают мыло это я знал из своей прошлой жизни, воспоминания о которой сейчас лежали на дне памяти, как затонувший топор. Я стиснул виски ладонями и закрыл глаза.

Первым всплыло видео. Бородатый мужик на канале про выживание сидел у костра и варил мыло. Он топил жир, заливал щёлоком и мешал всё это добро, морщась от вони. На выходе у него получилась бурая, склизкая жижа, которую он назвал мыльный клей. Ей можно отмыть руки, но она расползалась между пальцами.

Значит, жир плюс щёлок — это только половина дела. Как из этой жижи сделать твёрдый брусок? Я сидел, пытаясь нащупать нужный осколок памяти, и тут вспомнил свою бабушку.

Воспоминание пришло вместе с запахом печного дыма и кислого теста. Моя бабушка презирала покупное мыло. Так вот для бани, после забоя свиньи, она варила настоящее мыло из обрезков и нутряного сала. Добавляла туда травы и многое другое для нежности и запаха, а потом…

Что же она потом туда бросала? Ведь помнил же, но как назло именно сейчас вспомнить не могу.

Она ведь даже мне об этом говорила, многозначительно поднимая палец. Я прокрутил в голове все воспоминания с ней. Жир, щелок, мешать, травы и… да чтоб тебя, пакость!

Что мы имеем? Вода с жиром. Как сделать так чтобы мыло всплыло наверх, отделившись от воды?

Нужно изменить саму воду. Сделать её тяжелее и плотнее, чтобы она сама вытолкнула мыльную гущу наверх. А чем в деревне утяжеляют воду? Что забирает в себя влагу?

В памяти вдруг ярко мелькнула картинка: бабуля зачерпывает из деревянной бадьи горсть белых кристаллов и щедро швыряет прямо в кипящее варево.

Высаливание. Бабушка произносила это слово так, будто делилась великой деревенской тайной.

Соль же! Елки-палки! Вот чего не хватало. Вот что превращает жижу в твёрдый кусок.

Я открыл глаза. Солнце уже поднялось над яром, где стучали топоры строителей. Карасик сидел у воды, остервенело скрёб свою рубаху и поглядывал на меня с явной тревогой. Кормчий, который долго сидит с закрытыми глазами и молчит, пугал его больше, чем Кормчий, раздающий приказы.

— Карасик, — сказал я, поднимаясь. — Достирывай рубаху и пошли химичить.

— Куда?

— К Дарье. За котелком.

Пацан выжал рубаху, вытер красные от щёлока руки о штаны и побежал следом.

Дарья стояла у костра и мешала кашу в большом котле. Когда я подошёл, она смерила меня таким взглядом, каким хозяйка смотрит на кота, подозрительно трущегося у стола.

— Чего тебе, Кормчий?

— Котелок нужен, Дарья.

— Зачем тебе мой котелок?

— Мы с Карасиком варить будем одну важную штуку, — я потрепал мальчишку по голове, а тот сразу приосанился. — Если получится — тебе первой покажу, сама потом благодарить будешь.

— Благодарностей он захотел, — Дарья хмыкнула. — Бери вон тот, с отбитым краем. Только смотри, Кормчий, если прожжёшь мне дно — я с тебя за него три шкуры спущу.

— Не прожгу. И сала мне дай. Кусок нутряного, старого, какое не жалко.

— Сала ему! У меня каждый кусок на счету, а он сало переводить вздумал!

Она посмотрела на меня, потом на Карасика, который спрятался за мою спину, стараясь слиться с воздухом. Вздохнула, ушла под навес и вынесла кусок пожелтевшего нутряного жира. Запах от него шёл такой, что сразу было ясно — в кашу это уже не положишь, ну а нам то, что надо.

— Верни котелок чистым, — бросила она вслед.

— Всенепременно верну, — ответил я, топая к краю яра.

— Обязательно помоем, тётка Дарья! — пискнул Карасик.

Мы устроились на самом краю яра, подальше от шалашей, потому что я отлично понимал, какую вонь обещает этот процесс. Развели небольшой костёр из сухих дров, чтобы жар шёл ровный, без копоти. Я порезал сало мелкими кусками и бросил на дно, а Карасик следил за огнём, подкидывая щепу. Он смотрел на меня с тем жадным, восторженным любопытством, с каким пацаны смотрят на взрослых, делающих что-то запретное.

— Кормчий, а что мы делаем?

— Мыло варим. То, чем руки моют. Не щёлок, от которого у тебя ладони горят, а мыло, которое пенится и кожу не сжигает.

Карасик посмотрел на свои ссадины, потом на котелок, в котором с тихим шипением плавилось сало, и промолчал, но по глазам было видно: сама мысль о вещи, которая моет и не причиняет боли, казалась ему чистым волшебством.

Когда жир растопился, я залил внутрь ведёрко крепкого щёлока. Варево зашипело. Я взял длинную палку и начал медленно мешать.

— Держи, — я передал палку Карасику. — Мешай не торопясь, но без остановки. Круг за кругом. Бросишь — пригорит и всё пропадёт. Как устанешь — обязательно скажи и я тебя сменю.

Карасик перехватил палку обеими руками. Лицо у него стало торжественным и серьёзным, будто ему доверили держать знамя отряда.

— Молодец, правильно делаешь, — похвалил я его, когда парень освоился. — Мыловаром станешь — будешь уважаемым в гнезде.

Карасик надулся от гордости за своё дело.

Вонь началась быстро.

Сначала потянуло тяжёлым жирным духом, потом запах стал острее, пока не превратился в тошнотворное, режущее ноздри зловоние. Карасик позеленел, начал дышать ртом, отворачиваясь от дыма, но палку из рук не выпустил. Я забрал её сам, потому что пацан и так продержался дольше любого взрослого.

Ядовитый дух пополз по яру, и Хлынов ответил почти сразу.

Лыко, тесавший бревно неподалёку, воткнул топор в колоду, принюхался и заорал на весь берег:

— Кормчий! Вы там дохлого медведя в щёлоке вывариваете⁈ Мы ж тут передохнем все раньше, чем нас князь Глеб достанет!

— Терпи, Лыко! — крикнул я, не отрываясь от котла. — Зато потом будешь чистый и румяный, как девка на выданье!

— Да я лучше паршивым псом помру, чем от этой вони! — Лыко картинно зажал нос рукавом. — У меня аж глаза режет! Вы туда обмотки Дубины кинули, признавайся⁈

— Хуже! Твою совесть вывариваем! Посмотри, сколько грязи всплыло!

Мужики на стройке грохнули со смеху. Лыко тоже хмыкнул, но отступать не собирался:

— Карасик! Беги оттуда, малой! Он из тебя сейчас упыря лесного сделает!

Карасик, зелёный, как весенний лист, но донельзя гордый своей миссией, только громко шмыгнул носом:

— Я Кормчему помогаю! Мы благородное дело делаем!

— Ну помогай, помогай, — заржал Лыко. — Как сдохнешь от благородства — мы тебя в этом же котелке и похороним, чтоб два раза не копать!

Какая-то женщина с ребёнком, шедшая к роднику, испуганно охнула, услышав про покойников, и почти бегом припустила в обход, зажимая нос.

Даже Рыжий, обычно не замечавший ничего, прошёл мимо нашего костра. Остановился. Втянул воздух и нахмурился.

— Знавал я одного деда, — мрачно бросил он. — Он похожее зелье варил. От духов.

— И как, помогало? — просипел Карасик.

— Помогало. Свои же и прирезали, чтоб воздух не портил.

Рыжий выразительно покачал головой и молча свернул в сторону, а Лыко захохотал так, что чуть не свалился с бревна.

— Кормчий… — сдавленно выдохнул Карасик, зажимая нос рукавом. — Оно точно должно так вонять?

— Точно. Это жир со щёлоком реакцию дают. Воняет — значит, дело идёт.

— Тогда у нас всё очень идёт, — Карасик сглотнул. — Хоть вешайся.

Бурая жижа в котле медленно густела, меняя цвет на грязно-серый. Палка ходила всё тяжелее, и по этому плотному, вязкому сопротивлению я чувствовал — химия работает.

* * *

Гнус появился когда вонь стояла такая, что к нашему костру не подходил уже никто, даже самые любопытные.

Он вынырнул из-за деревьев, зажимая нос перевязанной рукой, и остановился в десяти шагах, оценивая обстановку. Котелок на огне, бурое варево, я с палкой, зелёный Карасик на подхвате.

— Кормчий, — сказал Гнус гнусаво, потому что дышал через рот. — Вы тут дерьмо лешего варите? Или что похуже?

— Мыло, Гнус.

— Мыло⁈ — Гнус убрал руку от носа, принюхался, скривился и тут же зажал обратно. — Мыло, я слышал, чудо бусурманское, которое богатеи берут. Говорят, оно пахнет приятно. Это вот это — мыло⁈

— Будет приятно, когда доварится. Пока терпи.

Гнус подошёл ближе, заглянул в котелок, отпрянул от пара и сел на камень, устроившись так, чтобы ветер относил вонь в другую сторону.

— И зачем тебе мыло, Кормчий? Нет, я понимаю — помыться, постираться, бабам радость. Но ради этого стоило полдня вонять на весь яр?

— Стоило, Гнус. Мыло — это не просто помыться. Его можно продать. Не бешеные деньги, конечно, но на хлеб хватит. Женщины за него душу продадут, купцы для бани берут, бояре для жён покупают. Товар лёгкий, понятный каждому, и спрос на него не кончается, потому что мыло — вещь, которая расходуется. Купил, извёл, пришёл за новым. Конечно, с басурман мы взяли столько, сколько мылом в жизни не заработаешь, но монетка к монетке, друже.

Гнус слушал, наклонив голову, и я видел, как за его глазами работает та быстрая хитрая голова, которую большинство людей не замечало за болтовнёй.

Я помешивал варево и говорил, больше для себя, чем для него, потому что мысль, которая с утра крутилась на краю сознания, наконец начала обретать форму.

— Мыло можно варить в лесу. Сало, зола, соль — всё под рукой. Любой человек сварит, если показать. А продавать…

Я замер с палкой в руке, потому что наткнулся наконец на то, что искал.

Если у нас есть товар, который можно варить в лесу и продавать в городе, то нам не нужны Касимовы грамоты. Нам нужна своя грамота, с которой можно ходить в Устье открыто, не прячась за чужое имя.

Мы обычные лесные мыловары, которые варят мыло из сала и золы и возят его в город на продажу. Кто заподозрит в мыловарах речных хищников?

— Кормчий, — Гнус смотрел на меня, и глаза у него горели. — Ты сейчас думаешь о том же, о чём думаю я?

— Смотря о чём ты думаешь.

— О том, что если у нас есть мыло, то нам не надо каждый раз рисковать башкой под чужим именем. Мы варим, грузим на струг, плывём в Устье как честные купцы. Мытарь видит мыло, видит грамоту, берёт пошлину и машет рукой — проходи. А что у нас под мылом в трюме лежит — ему знать необязательно.

— Именно, Гнус. Именно.

— Так, а грамоту-то кто выдаст? Самим нарисовать? Мытарь фальшивку учует за версту.

— Грек, — сказал я. — Грек выдаст. У него связи в Устье по всем концам. Он нам за долю чистую грамоту справит, и не поморщится, потому что Грек умеет считать. Мыло — это деньги, а деньги — это то, ради чего Грек готов на многое.

Гнус потёр подбородок здоровой рукой.

— Через Грека, говоришь. А самим торговать и не надо тогда, верно? Грек за долю сам всё продаст. У него лавка, покупатели, связи. Мы ему мыло отдаём, он его сбывает, а нам — чистое серебро и никаких вопросов.

— Вот, — я ткнул палкой в воздух. — Вот теперь ты понял. Грек делает нам грамоту. Мы варим мыло в лесу, грузим на струг, плывём в Устье как мыловары. Сбываем через Грека мыло — это наша вывеска, а под вывеской тихо спускаем всё остальное, что возьмём на караванах.

Гнус смотрел на меня, и рот у него медленно растягивался в ту широкую, хитрую, восторженную ухмылку, которая появлялась на его лице только тогда, когда Гнус видел что-то по-настоящему красивое. Например, замысел, от дерзости которого захватывает дух.

— Кормчий, — сказал он тихо. — Это самая наглая вещь, которую я слышал в жизни. И я тебе точно говорю — это сработает.

— Сработает, — согласился я.

Мы посмотрели друг на друга, и тут Карасик, про которого мы оба забыли, подал голос от костра:

— Кормчий, оно тут булькает сильно. Мешать?

— Мешай, Карасик. Мешай и не останавливайся. Ты сейчас варишь не мыло. Ты варишь наше будущее.

Пацан кивнул с таким серьёзным лицом, будто понял каждое слово. Может, и понял. Карасик был из тех, кто понимает больше, чем показывает.

* * *

Через время вода в котле сильно выкипела, и варево стало вязким. Оно уже не булькало, а ухало, лениво выплёвывая сизые пузыри. Карасик, провонявший насквозь так, что к нему впору было мух приманивать, давно перестал жаловаться. Он мешал жижу с тупым упрямством человека, который привык терпеть.

— Всё, Карасик, тормози, — скомандовал я, забирая у него палку. — Дуй к Дарье. Скажи, Кормчий просит соли три хорошие мужские горсти, пусть не жмётся.

Пацан сорвался с места так, будто ждал этих слов весь день. Вернулся быстро, бережно неся в подоле рубахи соль.

Я зачерпнул горсть кристаллов, бросил прямо в кипящую жижу и начал быстро перемешивать.

Варево мгновенно отозвалось: зашипело, пошло мелкой пеной, а через несколько ударов сердца прямо на глазах начало расслаиваться. Тёмная, грязная вода вдруг отсеклась, потяжелела и ушла на дно, а на поверхность густыми хлопьями стала всплывать плотная желтоватая масса.

Сработало. Спасибо тебе, бабушка. Кто б подумал, что твоя наука пригодится вот так.

— Работает, Кормчий… — завороженно прошептал Карасик, забыв про вонь и нависая над самым краем.

— Ещё как работает. Беги за Дарьей. Зою позови. И Бурилома найди, скажи — Кормчий просит подойти. Представление начинается.

Пока пацан бегал, я сдвинул котелок с огня, зачерпнул ложкой верхний слой и выложил на плоский камень остывать. Масса на глазах схватывалась, превращаясь из жижи в упругий, тёплый кусок.

Первой пришла Зоя. Осторожно принюхалась, сморщила нос, но подошла ближе. За ней чеканила шаг Дарья, на ходу вытирая руки о передник. Бурилом подтянулся следом. Гнус материализовался откуда-то сбоку и уселся на чурбак, приготовившись смотреть.

— Ну, чего звал? — Бурилом хмуро оглядел нас. — И чем вы тут весь день воняли, алхимики хреновы? Вон, Лыко до сих пор плюётся.

Вместо ответа я взял с камня остывший мыльный комок. Подошёл к ведёрку с водой, щедро плеснул на руки и принялся растирать кусок между ладонями.

Пена пошла не сразу, но вскоре выступила густо. Настоящая мыльная пена, от которой въевшаяся лесная грязь и сажа сходили с кожи так легко, будто их смывало не водой, а магией. Я сполоснул руки и показал. Чистые. Аж скрипят.

— Это что такое? — Зоя неверяще шагнула ближе.

— Мыло, — ответил я. — Из старого сала, золы и соли.

Дарья молча вытянула руку. Я отщипнул кусок и положил ей на ладонь.

Стряпуха плеснула воды и начала тереть. Когда меж её красных, огрубевших от постоянной готовки и стирки пальцев полезла густая белая пена, Дарья замерла. Она стояла и смотрела на свои руки так, будто видела их впервые. На её лице отразилось такое сложное чувство, что Бурилом перестал хмуриться и удивлённо уставился на неё.

Зоя тоже протянула ладошки. Взяла маленький кусочек, намылила осторожно, смыла пену, потрогала чистую кожу и подняла на меня сияющие глаза.

Бурилом кашлянул.

— А ну, дай-ка.

Огромная медвежья лапа Атамана, чёрная от копоти, покрылась пеной. Бурилом с силой потёр ладони. Грязь собралась мгновенно.

— Хм, — рокотнул Бурилом. Потёр ещё. Сполоснул руки. Осмотрел чистые мозоли. — Хм.

— Это не просто мыло, Атаман, — сказал я, глядя ему в глаза. — Перед тобой наш новый товар. И это наша купеческая маска, с которой мы сможем ходить через княжьи заставы без Касимовых грамот. Но об этом вечером поговорим.

Бурилом ещё раз посмотрел на свои руки, сжал их в кулаки.

— Вечером. Добро.

— Дарья, — я повернулся к стряпухе. — Как время будет нужно травы собирать. Женщинам скажи. Мяту, чабрец, ромашку — всё, что найдёте душистого. Вы и так собираете на отвары, но нужно побольше. Будем добавлять отвары в котлы, чтобы мыло пахло лесом и травами, а не старым салом.

Дарья посмотрела на мыльный комок, оставшийся у неё в пальцах. Потом перевела взгляд на меня. Губы её дрогнули, складываясь во что-то непривычное.

— Зоя, — скомандовала она так решительно, что Карасик вытянулся по стойке смирно. — Чего стоишь? Мята у ручья, чабрец за перешейком. Бери корзины, живо. И Дубину крикни, пусть бадью новую под щёлок сколотит!

Гнус, сидевший на чурбаке, хмыкнул и покачал головой:

— Кормчий… Дарья сейчас улыбалась. Я за три года ни разу не видел, чтоб она так улыбалась. Ты ей, кажись, смысл жизни подарил.

Я обернулся к котелку. Карасик стоял рядом и улыбался так, что лицо светилось. Я подошёл и потрепал его по волосам.

— Молодец, Карасик. Сегодня ты заработал себе ремесло. Будешь у нас первым подмастерьем.

Пацан расплылся в улыбке еще сильнее.