Зою я нашёл у поварни. Она помогала Дарье выкручивать после стирки порты. Когда я подошёл, Зоя обернулась с той быстрой настороженностью, с какой оборачивалась всегда, заслышав мои шаги, — будто ждала и пугалась этого одновременно.
— Зоя, — сказал я, останавливаясь рядом. — Надо, чтобы ты меня постригла.
Она замерла. Мокрая ткань выскользнула из её онемевших пальцев и шлёпнулась обратно в таз. Зоя посмотрела на меня, потом перевела растерянный взгляд на Дарью.
— Тебя? Постричь?
— Меня. И потом ещё двадцать мужиков.
— Двадцать⁈ — она сглотнула, вытирая мокрые руки о передник.
— Двадцать. Но начнём с меня. Найди ножницы, попроси Микулу подточить, чтоб не жевали волос и нож спроси самый острый. Волосню с лица убирать будем.
Зоя стояла и хлопала глазами. Одно дело — штопать Кормчего в полутьме, когда никто не видит, и совсем другое — встать перед всей ватагой с ножом у его горла. Руки у неё мелко задрожали.
Я шагнул ближе и перехватил её запястье.
— Не дрейфь, — сказал я тихо, глядя ей прямо в глаза. — Руки у тебя верные, я знаю. Зашиваешь ты не хуже лекаря, значит, и с ножом справишься. Сделаешь всё как надо.
Она судорожно выдохнула, кивнула, высвободила руку и пошла к кузне — уже не бегом, а быстрым, сосредоточенным шагом.
Дарья молча подняла брошенный Зоей край мокрых портов, с силой выкрутила, так что вода ручьём ливанула на землю, и перебросила через верёвку.
— Мужики котлы греют, — сказала она, не глядя на меня. — Теперь волосы резать. Шкуры свои решили отскрести. К чему готовитесь, Кормчий? В Устье так просто не пустят, хоть с мытой шеей, хоть с грязной.
— Пустят, Дарья. Если мы туда не как лесные тати придём.
Она наконец повернулась. Прищурилась, вытирая лицо тыльной стороной предплечья.
— А как кто?
— Как личная гридь купца Касима. Нарядим мужиков в дорогое, отмоем, железо на них начистим. Мытарь на заставе увидит сытую, богатую охрану, увидит печать — и пропустит. А на грязных оборванцев он сразу дружину натравит.
Дарья долго смотрела на меня. В её глазах читалось понимание того, по какому тонкому льду я собираюсь провести ватагу.
— Прямо в волчью пасть, — сказала она. — В шелках да с грамотами. А если мытарь присмотрится? У нас же половина взятых кафтанов в кровище да рубленые. Под шелками дыру не спрячешь.
— А вот это уже вас, женщины, просить будем, — я улыбнулся. — Заштопать так, чтоб ни одна княжья собака не придралась. Справитесь?
Дарья поджала губы, сурово кивнула и потянулась за следующей мокрой рубахой.
— Тряпки мы заштопаем, Кормчий. Ты главное сделай так, чтоб мне потом мужиков зашивать не пришлось, когда они из Устья вернутся.
— Вернёмся целые. Обещаю.
— Обещает он… — проворчала она себе под нос, с остервенением выкручивая ткань. — Каждый раз обещает, а у меня каждый раз седых волос прибавляется. Иди уж, купеческая морда. Ждёт тебя твоя вода.
Я усмехнулся и пошёл к реке.
Мужики стаскивали кипяток к заводи за камнями. Дарья выдала им ведёрко щёлока — мутной, желтоватой жижи, от которой резко разило мокрой золой. Вместе с щёлоком все наши двадцать рыл потянулись за камни.
Бухтели все. Не потому что мытьё — диковина, а потому что мытьё без бани — это совсем не то. В Гнезде баня по-чёрному с каменкой и вениками стояла у воды. Топили её жарко и после неё ты выходил как заново рождённый. А тут — котёл с водой, ледяной речной сквозняк и едкая зола. Разница, как между наваристой ухой и сырой рыбиной с ладони.
Когда в дело пошёл щёлок и жёсткие пучки сухого камыша вместо мочалок, бухтение сменилось шипением. Щёлок не пенился — он ложился на кожу склизкой, жгучей плёнкой, безжалостно разъедая въевшийся пот и многодневную копоть.
— Эх, баньку бы сейчас… — Лыко сдавленно крякнул, остервенело сдирая с себя грязь. — С парком, с веничком берёзовым. А тут стоишь голый на ветру, как дурак, и шкуру с себя скребёшь.
— Баньку ему, — буркнул Волк. Он драил широкую грудь куском грубой холстины так, словно хотел добраться до костей. — Дубина баню ещё не поставил. Скребись чем есть.
— Волк, а ты спину потри, там у тебя между лопаток полоса грязная. Сам не достанешь.
— Сам достану.
— Не достанешь, руки коротки. Давай помогу.
— Тронешь — убью.
— Ну и ходи грязный.
Гнус мылся одной рукой и непрерывно ругался, не останавливаясь как ручей журчит. Клещ взялся ему помогать, и Гнус сорвался на визг, потому что здоровяк Клещ драил его спину так, будто очищал днище струга.
— Тише ты, медведь! У меня кожа, а не доска!
— Терпи. Касимы с грязными шеями не ходят.
Щёлок яростно впивался в свежие боевые ссадины. Я зачерпнул едкой воды и щедро плеснул себе на плечи. Рядом Рыжий молча мылил плечо, на котором наливался чернотой здоровенный кровоподтёк от удара о борт при таране.
— Бес, а ты чего тихий такой? — спросил Брага, отплёвываясь от попавшей в рот зольной воды.
— Моюсь.
— И всё?
— И всё. Моюсь, и не ору. Попробуй, может, понравится.
— Суровый ты мужик, Бес.
— Скоро ещё и чистый буду.
Вскоре на берег вылезли двадцать красных, как варёные раки, злых и продрогших мужиков. Кожа у всех горела и скрипела от чистоты. Расселись сохнуть на солнце, и Лыко с тоской посмотрел в сторону только начавшейся стройки.
— Кормчий, когда вернёмся из Устья — первым делом баню ставим. Я тебе вместо Дубины сам срублю, только чтоб больше вот так, на ветру, не стоять.
— Договорились, Лыко.
У костров нас ждали Зоя и Микула.
Зоя сидела на чурбаке, разложив на коленях чистую тряпицу, а на ней — ножницы, которые Микула подточил до бритвенной остроты, и нож с тонким лезвием. Увидев двадцать голых по пояс мужиков, красных и злых, она нервно сглотнула, но инструмент из рук не выпустила.
Микула стоял рядом, скрестив чёрные от вечной копоти руки на груди. Он смотрел на отмытую ватагу с таким выражением, с каким кузнец смотрит на что-то непонятное и потому подозрительное.
— Вы чего задумали, обормоты? — спросил он, переводя взгляд с одного красного лица на другое. — К смерти готовитесь, что ли, раз намылись?
— К жизни, Микула, — Волк подсел к костру и вытянул ноги, подставляя их теплу. — Мы в Устье идём. Под видом Касимовой охраны.
Микула помолчал, переваривая.
— Под видом охраны, — повторил он медленно. — Вот этих вот, — он ткнул пальцем в Лыко, который сидел мокрый и несчастный, — за дорогую гридь выдавать будете?
— Для того и моемся. И потому тебе работа есть. Кольчуги трофейные, те, что с Касимовых сняли, надо подогнать, чтобы сидели как влитые, а не болтались, как на чучеле. Справная охрана — это когда железо на мужике играет, а не гремит.
Микула покачал головой.
— Во сумасшедшие, — сказал он без злости, скорее с уважением признавая чужую дерзость. — Ладно. Пошли вашу сбрую смотреть.
Он развернулся и пошёл к навесу, где лежало трофейное железо. Волк поднялся и зашагал следом.
— Ну, мужики, — сказал я оставшимся. — Пока Микула железом занимается, мы займёмся головами. Кто первый?
Мужики переглянулись и промолчали, потому что стричься перед всей ватагой, да ещё девке доверить нож у горла, — это для многих было страшнее стрежня.
Тогда я сел на чурбак перед Зоей.
— Начнём с меня.
Зоя встала за моей спиной, и я почувствовал, как её пальцы коснулись волос. Они дрожали.
— Спокойно, — сказал я, не оборачиваясь. — Бока снимай полностью. Макушку оставь, там на хвост хватит. Начинай с правого виска.
Мужики обступили нас кольцом. Они смотрели молча с настороженным любопытством. Так наверное смотрят на лекаря, который режет рану, — хочется и отвернуться, и глаз не отвести.
Зоя подняла ножницы. Первый щелчок был робким и осторожным. Прядь упала на землю. Второй щелчок чуть увереннее. Третий — ровнее.
— Молодец, вот так. Короче бери, — сказал я. — Не жалей. На висках ничего не должно остаться.
Ножницы защёлкали быстрее. Зоя входила в ритм и смелела. Волосы сыпались на плечи и голова легчала с каждым щелчком.
Когда виски стали голые, Зоя взяла нож. Пальцы ещё подрагивали, но уже от сосредоточенности. Она натянула кожу на виске, как я показал, и повела лезвие вверх, снимая щетину до синевы. Нож шёл ровно, без зарезов. Микула наточил его так, что волос срезался от одного прикосновения.
— Хорошо, — сказал я, когда она закончила бока. — Теперь лицо. Всё снимай, полностью.
Бороды у меня толком не было — молод ещё для окладистой, только жёсткая двухнедельная щетина отросла. Зоя намазала мне щёки щёлоком и осторожно повела ножом от уха к подбородку, задерживая дыхание на каждом движении. Лезвие скользило по коже, оставляя за собой чистую, гладкую полосу.
Когда с лицом закончила, обошла меня кругом, проверяя работу. Сняла пропущенный клочок за ухом. Подровняла хвост на макушке, стянула его шнурком. Отступила на шаг.
И на обрыве стало тихо.
Мужики смотрели на меня и удивленно молчали. Лыко открыл рот и забыл закрыть. Брага присвистнул. Даже Бес чуть приподнял бровь, что для Беса означало крайнюю степень впечатления.
Я провёл ладонью по голому виску, по гладкой щеке. Ощущалось непривычно и легко. Голова будто стала вдвое легче, и ветер с реки холодил кожу там, где раньше лежали волосы.
— Ну? — спросил я.
— Ни хрена себе, Кормчий, — Лыко разглядывал меня, наклоняя голову то влево, то вправо, как собака, которая увидела что-то новое. — Ты ж на другого человека стал похож. На северного наёмника. Из тех, что за серебро города берут.
— В том и смысл, Лыко.
— А я думал, ты просто для красы.
— Для красы я бы ленточку в хвост вплёл, а это — чтобы мытарь на заставе посмотрел и вопросов задавать не захотел. Справная гридь так стрижётся, чтобы шлем на голый висок садился плотно и волосы в бою на рожу не лезли. Мытарь это знает и увидит воина, а не лесного бродягу.
Лыко смотрел на меня ещё мгновение. Потом встал, подошёл к чурбаку, сел и повернулся к Зое.
— Ну что, рукодельница, давай. Скреби меня. Голову полностью, а то я плешивый, бороду ровняй. Раз Кормчий сказал — значит, надо.
Зоя посмотрела на меня. Я кивнул. Она подняла ножницы, и на этот раз руки у неё не дрожали.
После Лыко сел Брага. После Браги — Хмарь. Потом Ворон, потом Клещ, вернувшийся от Микулы. Мужики усаживались на чурбак один за другим. Зоя стригла, брила, ровняла, и с каждым следующим руки её становились увереннее. К пятому мужику она уже не задерживала дыхание, к десятому — работала быстро и ловко, как работает мастер, нашедший своё дело.
Мужики, дождавшись очереди, трогали голые виски, проводили ладонями по гладким щекам и не узнавали друг друга. Лыко полностью лысый и с короткой бородкой стал похож на варвара. Брага без космов превратился из лешего в широкоплечего рубаку с квадратной челюстью. Хмарь помолодел лет на десять.
— Зоя, у тебя руки золотые, — сказал Клещ, ощупывая свою голову. — То-то кормчий на тебя запал. Благодарстую, девица! — расплылся в улыбке он.
Зоя кинула на меня взгляд и порозовела, ну а я просто улыбался.
— Она нас сделала красавцами, — Гнус вертелся, пытаясь разглядеть себя в отражении в котелке с водой. — Бес, глянь, я же просто жених! Хоть на смотрины иди!
— Ты Касим, — напомнил Бес. — Касимы на смотрины не ходят. Они себе жён покупают.
— Тоже неплохо.
Зоя молчала и прятала улыбку, но по тому, как алели её щёки, было видно, что похвала ей дороже любого серебра
Мешки с тряпьём притащили от навеса и на свет полезло Касимово добро. Точнее не Касимого, а его мертвой гриди, ну и запасов у него немного имелось. Мужики обступили барахло и притихли, потому что такое тряпьё большинство из них видело только на чужих плечах.
— Разбирай, — сказал я. — Кому что по размеру. Примеряйте.
Они полезли в сундуки с азартом, с каким лезут в добычу после набега, только вместо серебра хватали рубахи и кафтаны. Лыко натянул бусурманскую рубаху из тонкого льна и провёл рукой по ткани с таким лицом, будто погладил кошку. Брага влез в суконный кафтан и расправил плечи.
— Мужики, — сказал Гнус, оглядывая честную компанию. — А мы ничего так. Прямо боярские дети.
— Боярские дети не воняют щёлоком, — заметил Бес. Он стоял в стороне и смотрел на мужиков спокойным оценивающим взглядом.
Потом подошёл к Лыко, развернул его за плечо и ткнул пальцем в спину.
— Это что?
Лыко скосил глаза, пытаясь заглянуть себе за плечо. На спине кафтана зияла рваная дыра и вокруг неё расплывалось бурое, засохшее пятно.
— А у Браги воротник гляньте, — добавил Бес, не повышая голоса. — Бурый до середины. И у Хмаря на рукаве. Странноватая купеческая охрана, да?
Хмарь поднял рукав, увидел пятно и скривился. Веселье сдулось, как парус без ветра.
— Значит, берём щёлок, — сказал я, — тащим тряпки к реке и стираем. Трёте, бьёте о камни, полощете. Пока не станут как новые. Дырки женщины зашьют, Дарью я уже попросил, но отстирать — наше дело.
— Кормчий, — Лыко посмотрел на меня с тоской. — Мы же воины. Нас стирать не учили.
— Сегодня научитесь. Бей о камни, три щёлоком, полощи. Если женщина справляется, то и ты справишься, или ты слабее бабы?
Лыко стиснул челюсть, подхватил свой кафтан и потопал к реке. За ним потянулись остальные. Зрелище это было такое, что Дарья, наблюдавшая от поварни, прикрыла рот ладонью, чтобы не расхохотаться, — двадцать стриженых, красных, злых мужиков шли к воде с тряпьём в руках и выглядели так, будто их отправили на самое страшное задание в жизни. Если бы не дело, которое я предложил, они бы в жизни не согласились.
С берега вскоре донеслись звуки ожесточённого хлопанья мокрой ткани о камни, плеск воды и ругань.
— Лыко, ты не стираешь, ты тряпку убиваешь!
— А как ещё⁈ Оно не отходит!
— Щёлоком замочи сначала, потом три! Бабы так делают!
— Откуда ты знаешь, как бабы делают⁈
— У меня мамка была, в отличие от тебя!
— Гнус, ты одной рукой полощешь? Давай помогу!
— Отстань, Клещ! После твоей помощи у меня кожи на спине не осталось, я тебе тряпки не доверю!
Я сидел рядом и тоже стирал, и впервые за долгое время мне было по-настоящему смешно, потому что жизнь иногда подкидывает такое, чего не придумает ни один сказитель, — двадцать головорезов, от которых стража разбегается, стоят по колено в воде и стирают бельё, ругаясь на всю реку.
Тряпки сохли у костров на жердях. Летнее солнце справилось быстро. Женщины забрали кафтаны ещё влажными, зашили каждую дыру так, что найти шов можно было, только если знать, где искать.
Ну а к вечеру парни оделись. Принарядились, можно сказать.
Лыко затянул пояс поверх тёмного кафтана, и его скуластое лицо над дорогим воротником стало неузнаваемым. Он стал как настоящий наёмник, из тех, что стоят за спиной богатого человека. Брага в чистой льняной рубахе выглядел так, будто вчера охранял ханский караван, а не стирал тряпки на камнях. Клещ с Бугаём влезли в подогнанные Микулой кольчуги, надраили шишаки до слепящего блеска и встали рядом похожие на два здоровенных быка, от которых мытарь шарахнется и вопросов задавать не станет.
Бес надел тёмный кафтан, простой пояс, сапоги. На нём это сидело так, будто чистая одежда — его привычное состояние, а лесная грязь была случайностью.
— Мужики, — Лыко оглядел товарищей. — Мы ведь и правда на гридь похожи. На настоящую.
— Потому что вы и есть настоящая гридь, — сказал Волк. Десятник стоял чуть в стороне в кольчуге, которую Микула посадил ему по плечам как вторую кожу. Волк всегда выглядел опасным, но сейчас он выглядел опасным и дорогим, а это совсем другое дело.
К кострам начали подтягиваться женщины, разглядывая эдаких молодцов. Останавливались, смотрели, шептались, прикрывали рты ладонями.
Дарья вышла и замерла. Оглядела строй с головы до ног. Потом ещё раз, уже медленнее.
— Ну дела, — сказала она.
Из-за её спины выглянула Зоя. Посмотрела на мужиков и остановила взгляд на мне. Я стоял среди своих в чистом кафтане и подмигнул девчонке, весело улыбаясь. Она засмеялась и отвела взгляд.
Бурилом пришёл со стройки. Рубаха его была в опилках, руки в смоле, борода всклокочена. Увидел ватагу и нахмурился.
— Вы чего тут, на смотрины вырядились?
— Ничего ты не понимаешь, атаман! — Дарья развернулась к нему так, что Атаман даже опешил. — Глянь, какие орлы! Хоть посмотреть приятно, не то что на вас, леших! Ты когда бороду последний раз ровнял? В ней уже воробьи гнездиться могут!
Бурилом посмотрел на Дарью, на хихикающих женщин, скалящуюся ватагу и благоразумно промолчал.
Я с весельем смотрел как мужчины расправляют плечи. Женское внимание всегда делает с мужчиной то, чего не делает ни серебро, ни меч.
И тут из-под навеса вылез Гнус.
Необъятный шёлковый халат, расшитый золотой нитью, сидел на нём ладно, потому что под халатом были свёрнутые тряпки, превратившие тощего Гнуса в пузатого купчину. На голове чалма, намотанная хоть и криво, но внушительно. Лицо подведено сажей, как у бусурман. От этого Гнусовы глаза казались хитрыми и колючими. На пальцах здоровой руки — два перстня с камнями. Больная рука покоилась на перевязи из дорогого шёлка.
Гнус задрал подбородок, прищурился, окинул мужиков ленивым надменным взглядом и процедил:
— Ну что, стража? Чего застыли? Готовы служить своему господину?
Мгновение тишины. Потом Лыко крякнул. Брага хрюкнул. Клещ зажал рот кулаком. И тут прорвало всех — ватага заржала так, что с ближней сосны сорвалась ворона.
Я смотрел на Гнуса и видел настоящего южного купца. Раненого, капризного, которому все вокруг должны и которого нельзя трогать. Тряпье под халатом давало нужный объём, а надменный прищур Гнус держал так, будто всю жизнь этому учился.
Сойдёт. Ещё как сойдёт.
Я обвёл взглядом свой отряд. Ни один мытарь на реке не заподозрит в них лесных ушкуйников, потому что выглядели они как справная купеческая гридь при раненом хозяине.
Я посмотрел на реку, где у берега покачивался трофейный струг с Касимовым флагом на мачте.
— Отлично вышло. Ждем когда Микула доделает кольчуги, грузим товар и выходим.
Привет, ребята. С завтрашнего дня и до конца тома главы будут выходить через день. Мне нужно немного выдохнуть и спланировать историю дальше. Спасибо вам за понимание;)