Мы сидели на краю обрыва, свесив ноги над рекой, и смотрели, как рассветная серость медленно ползёт по воде. Внизу шумел стрежень, и звук этот поднимался вверх, как гул из глубокого колодца. Волк сидел крайним справа и швырял мелкие камешки вниз, провожая каждый взглядом до самой воды.

Бес, Гнус, Лыко, Брага. Все здесь. Рыжий чуть позади, привалился к сосне и молчал, как обычно.

— Расклад такой, — Волк кинул очередной камешек и повернулся к нам. — В Устье просто так не зайти. После того как мы запань тараном прошли, Глеб, наверное, на ушах стоит. На реке дозоры поставил через каждую излучину. Мытные заставы будут шерстить всё, что плывёт. Нас будут искать и любой корабль, который покажется подозрительным, досматривать до последней доски.

— Хреново, — сказал Лыко, почёсывая подбородок.

— Хреново, — согласился Волк. — У кого есть мысли, как пройти, выкладывайте. Потому что у меня пусто.

Лыко подался вперёд, глаза его блеснули.

— А если ночью? Забьёмся в камыши, переждём до темноты. Вёсла тряпками обмотаем, проскользнём по-тихому. Вы так на Изяславовых ходили.

— Ага, проскользнёшь, — Бес покачал головой. — На Изяслава — это когда мы на маленькой лодочке шли вшестером, а у них десяток дозорных на всю реку стоял. И то два раза чуть не попались. А сейчас, после нашего тарана, они, скорее всего, по берегам костры жгут каждые полверсты. Секреты с факелами на каждом мысу поставили. Заметят на воде тень — расстреляют из луков, даже разглядывать не станут. Сначала стрелы, потом вопросы.

Лыко сдулся и замолчал. Брага, здоровый рыжебородый мужик из Волковых, откашлялся.

— А если ложное дно? Навалим сверху рыбы, бревён, мусора какого. Под ним ляжем. Пусть досматривают, пусть нос воротят от вони. Кто полезет копаться?

— Стража сейчас будет злая и нервная, — Волк усмехнулся без веселья. — Они подозрительный груз копьями протыкают до самого днища. Хочешь княжье копьё в бочину получить, пока под рыбой лежишь?

Брага представил и передумал.

— Тогда пешком, — Волк сам предложил, хотя по голосу слышно было, что вариант ему не нравится. — Прячем лодью выше по течению, идём лесом. Входим в Устье через малые ворота, как нищие бродяги. Тихо, без оружия и по одному.

— Мы идём груз продавать и за припасами, — сказал я. — На горбу это не утащить. И потом, посмотри на наши рожи. Какие из нас нищие бродяги? Стража на воротах нас повяжет моментом.

Волк сплюнул с обрыва и промолчал. Вариант «через лес» рассыпался, как и все предыдущие.

Повисла тишина. Стрежень шумел внизу, ветер тянул с реки. Мужики сидели на краю обрыва, и у каждого на лице читалась упрямая досада людей, которые знают, куда надо идти, но не видят дороги.

Я молчал и думал. В голове вертелось что-то, какая-то мысль, дерзкая и наглая, прямо на краю сознания, как рыба, которую видишь в воде, но не можешь поймать рукой. Что-то связанное с трофеями, с сундуками, с тем, как устроена жизнь на реке, где серебро открывает любые ворота. Мысль мелькала, ускользала, и от этого злость поднималась ещё сильнее, потому что я чувствовал — решение рядом, вот оно, протяни руку, а рука хватает воздух.

Волк швырнул ещё один камешек с обрыва и проводил его взглядом. Бес сидел неподвижно, уставившись на воду. Лыко ковырял трещину в камне. Брага чесал рыжую бороду.

Гнус не выдержал первым.

— Эх, хорошо торгашам живётся, — он с досадой сплюнул с обрыва и завистливо протянул. — Вот какому-нибудь Касиму сейчас благодать. Пузо толстое выпятил, в шелка замотался, морду надменную состроил, мытникам серебром звякнул — и плывёт себе в Устье, как хозяин жизни. Его ж ни одна княжья собака шмонать не станет. Кланяются да пропускают, ещё и дорогу уступают. А мы тут сидим, думаем, как бы не сдохнуть в грязи.

Мужики мрачно хмыкнули над чужим богатством, которого не видать.

— Завидуй молча, — огрызнулся Волк. — Тебя мамка барином не родила.

— Не родила, — Гнус вздохнул. — Мамка меня в канаву родила, и с тех пор я из неё вылезти не могу. Вот скажи, Волк, чем Касим лучше меня? Тем что у него пузо шире и грамоты с печатями? Дай мне халат да печать — я тоже мимо любой заставы проплыву, ещё и руку для поцелуя протяну.

— Да любого из нас в халат заверни, все равно как ободранные крысы смотреться будем, — сказал Лыко, и мужики заржали.

Я замер.

Мысль, которая крутилась на краю сознания всё утро, вдруг перестала крутиться и встала на место. Касим. Грамоты. Печати. Халат. Толстое пузо и надменная морда. Мытники, которые кланяются и пропускают.

Смех мужиков стих. Они увидели моё лицо и замолчали, один за другим.

— О, — протянул вдруг Рубец. — Так Кормчий смотрит, когда в голове у него складывается что-то такое, от чего потом всем будет весело, страшно или и то и другое сразу.

— Гнус, — сказал я тихо, не отрывая от него глаз. — Повтори. Про Касима. Про то, как его пропускают.

— Ну… Касим. Пузо, шелка, грамоты с печатями. Мытникам серебром звякнул — и плывёт. Никто не трогает.

— Вот именно, — сказал я. — Никто не трогает, потому что у него грамоты с печатями, богатый груз и охрана, которая выглядит как верная гридь, а не как лесная шваль. Мытари бумаге и серебру верят больше, чем своим глазам.

Я выдержал паузу, глядя на их хмурые лица, и выдал:

— Мы пойдём в Устье. В открытую. На Касимовом струге и под его флагом. Пройдём мытников, звякнем серебром и поплывём дальше, а они нам вслед ещё и шапки снимут.

Над обрывом повисла звенящая тишина.

Камешек, который Волк вертел в пальцах, выпал и стукнулся о землю. Десятник медленно повернул ко мне лицо. В его глазах читалось неподдельное охреневание.

— Ты… умом помутился, Кормчий? — хрипло выдохнул он. — Прямо в пасть к княжьим псам⁈ Нас же там на первом досмотре враз признают и на реях вздёрнут!

— Да нас даже досматривать не станут! Мы ж на упырей болотных похожи! — Лыко аж вскочил на ноги, забыв про край обрыва. Он схватился за свою грязную рванину. — Ты на нас посмотри! Кольчуги висят как мешки, тряпьё в крови и саже, бороды до пупа, несет от нас как от стаи дохлых барсуков! Бани-то нету. Какой мытник в здравом уме поверит, что мы — купеческая стража⁈ Нас с берега из луков положат!

Я спокойно выслушал этот взрыв негодования и ухмыльнулся.

— Верно говоришь, Лыко. В таком виде вас только в канаву бросать. Значит, сорвём с себя упырей и станем людьми.

Я поднялся, стряхивая хвою с портов.

— Кольчуги, что с Касимовых дружинников сняли, тащим к Микуле. Пусть берёт клещи, подгоняет по фигуре, чтоб броня сидела как влитая, а не болталась. Шишаки оттереть песком до блеска. И главное… — я выразительно посмотрел на заросшего Лыко. — Мы моемся. Бороды ровняем, кого надо — бреем наголо. Тряпок богатых в Касимовых сундуках и с охранников его на целую ватагу хватит, нарядим всех. Купеческая охрана должна выглядеть дорого, чтобы у стражи даже мысли не возникло наши сундуки трясти.

Лыко уставился на меня дикими глазами, словно я только что приказал ему сожрать собственный топор.

— Побриться⁈ — взвыл он. — Кормчий, я бороду три года не трогал! Да меня бабы свои не узнают! Мы чай не девки дворовые, ради красы рядиться⁈

— Не ради красы, дубина, — жёстко отрезал я. — А ради того, чтобы твоя пустая башка осталась на плечах. Справный мужик в чистом и с грамотой — это уважаемый страж. Грязный мужик с грамотой — это тать, которого ждёт осиновый кол. Разница в одной помывке и ножницах. Понял?

Лыко сглотнул, не найдя, что ответить.

— Бес, скажи, что он белены объелся! — он с надеждой повернулся к нему.

Но Бес молчал. Он смотрел на меня своим немигающим, цепким взглядом, потому что уже прокрутил план в голове, взвесил риски и не нашёл в нём дыр.

— Это безумие, — наконец тихо произнёс Бес и вдруг жутко оскалился. — Наглое, верное безумие. И именно поэтому оно сработает. Грамоты настоящие, товар тоже. Мытарь сверяет бумагу, а если добрая броня и сытые лица бумагу подтверждают — он кланяется и берёт пошлину. Никто не ждёт, что тати придут к мытарям сами, да ещё и в шелках. Кормчий прав.

Волк с силой провёл огромной ладонью по лицу, словно стирая остатки сна и шока. Я видел, как в его взгляде сомнение уступает место тому бешеному азарту, который всегда загорался перед хорошей сечей.

— Ладно, Кормчий… — протянул десятник, криво ухмыляясь. — Допустим, мы отскребём грязь. Допустим, нарядимся и станем блестеть ярче княжьего зада. Но кто из нас будет купцом? Кому мытарь в глаза смотреть будет, когда грамоту проверять станет? Ни у кого из нас морды торгашеской нет.

Я посмотрел на Гнуса. Гнус посмотрел на меня и по его лицу медленно поползло понимание, от которого он побледнел.

— Нет, — сказал он. — Нет, нет, нет. Даже не думай, Кормчий. Я не…

— Об этом в следующей части, — я усмехнулся и повернулся к мужикам. — Сначала решим главное. Мы идём?

— Идём, — сказал Волк.

— Идём, — кивнул Бес.

Остальные переглянулись и кивнули, потому что план был дерзкий, наглый и безумный, а других планов не было.

Рыжий широко, во весь рот ухмыльнулся, что для Рыжего было редкостью, и пихнул Гнуса локтём.

— Ну раз мы теперь знатная стража, то Гнус у нас, стало быть, самим Касимом будет. Вон у него харя какая «откормленная» — в самый раз для торгаша.

Обрыв взорвался хохотом. Лыко заржал, запрокинув голову. Брага хлопал себя по коленям. Волк скалился, глядя на Гнуса. Даже Бес дёрнул уголком рта.

Гнус побагровел и замахал здоровой рукой.

— Да идите вы в пень! Какой из меня Касим⁈ Рука на перевязи, морда тощая! Касим — купчина бусурманский, здоровый, а я…

— А ты — Касим, — сказал я.

Смех оборвался. Мужики посмотрели на меня.

— Рыжий дело говорит. Гнус, слушай. Рука на перевязи помехой не станет. ЭТо наоборот хорошая легенда. На караван напали лихие, большой корабль повредили, стрелой зацепили. Купец ранен, лежит под навесом, стонет, на мытарей смотрит как на грязь. Они к нему с вопросами, а ты морщишься и отворачиваешься. Богатые торгаши так и делают — для них стражник не человек, а назойливая муха. Чем меньше говоришь, тем лучше, а говорить с мытарями будет Бес.

Бес кивнул.

— Бес — приказчик, доверенное лицо купца, — продолжил я. — Хозяин ранен, делами ведает приказчик. Грамоты предъявит, серебро за проход отсчитает, на вопросы ответит. Гнус лежит и стонет.

— А если мытарь мимо приказчика полезет? — спросил Волк. — К самому купцу?

— Тогда Гнус простонет что-нибудь невнятное, махнёт рукой и отвернётся. Раненый купец имеет право быть грубым.

Гнус сглотнул. Посмотрел на перевязанную руку.

— Ладно, Кормчий. Буду Касимом, но если меня повесят — я тебе с того света буду каждую ночь байки рассказывать. Без перерыва. Всю вечность.

— Страшнее кары не придумаешь, — согласился я.

Пока уточняли детали плана, Лыко притащил из лагеря узел с Касимовыми вещами. Тюк развязали, вытряхнули на камни.

Сверху лёг необъятный шёлковый халат, расшитый золотой нитью. За ним — широкий пояс с серебряными бляхами, пара мягких сапог с загнутыми носами.

— Ну, — оскалился Волк, пихнув Гнуса в спину. — Примеряй давай, Касим.

Гнус уставился на узел с шелками так, словно оттуда сейчас гадюка выпрыгнет. Сплюнул с досады, стянул здоровой рукой свою драную, провонявшую потом рубаху и, кряхтя, полез в ханский шёлк.

Халат сел на него криво и повис мешком — Гнус был тощий, как весенний волк, а Касим — купчина в три обхвата. Широченные рукава скрыли руки целиком, подол поволокся по земле. Гнус стоял на краю яра, хлопая глазами, нелепый и жалкий, как огородное пугало, которое спьяну нарядили в боярские одежды.

Над обрывом грянул такой хохот, что с ближайших сосен иголки посыпались. Мужики ржали в голос, сгибаясь пополам. Лыко хлопнулся на землю и засучил ногами, завывая от восторга. Волк упёрся руками в колени, сотрясаясь от хриплого смеха, а Брага просто выл, утирая слёзы.

— Ой, не могу! — сипел Лыко, хватаясь за живот. — Чистый бай! Только почему рожа такая постная, будто он не вино жрал, а уксуса хлебнул⁈

Я не смеялся, а прищурился, глядя на Гнуса. Мысленно подложил ему под халат десяток рубах для солидного пуза. Надел на тонкие пальцы перстни. Намотал на голову чалму, скрывая лопоухость. Подвёл глаза сажей. Посадил под навес на корме, в тень, с перевязанной рукой и капризной, недовольной миной…

Сойдёт.

— С тряпками под пузом и перстнями — будет то что надо, — громко сказал я, обрывая хохот. — Грамоты Касимовы у нас на руках, печати при нас. Это наш главный щит. Но есть одна загвоздка.

Смех разом стих. Мужики насторожились.

— Какая? — подобрался Волк, мигом растеряв всё веселье.

Я обвёл тяжёлым взглядом их заросшие рожи, драное тряпьё, всклокоченные бороды, в которых застряла хвоя, и руки, чёрные от многодневной копоти.

— Стража не поверит справной купеческой гриди, от которой несёт лесом и кислятиной за версту. Вы сейчас выглядите как упыри, которых из могилы выкопали, а обратно закопать забыли. Думали, похихикаете над Гнусом и всё, забуду я про вас? Не выйдет.

Мужики замерли, напрягшись, словно почуяли засаду.

— Так что спускайтесь в лагерь и тащите к кострам котлы с водой, — я плотоядно ухмыльнулся, глядя на их вытянувшиеся лица. — Будем делать из вас людей.

— Так вам и надо! — припечатал Гнус. — Я какую попало охрану не потерплю! Ишь, выискались тут насмешники. Маститого купца рожами своими грязными позорить!